Отношение к власти после амнистии

Вы знаете, я была, откровенно говоря, поражена силой её, её мужеством. Такая сильная натура, что она, конечно, внутри, дома, когда никого нет, очень страдала от обиды. Понимаете, когда ни за что, ни про что ты всю жизнь самозабвенно трудился на благо своей страны и народа. Это не высокие слова – это люди такие были, они так мыслили. Но ведь тогда совершенно иная психология была. Потому что мама проехала всю страну от Северного полюса до Кушки – буквально. И, я не знаю, от Бреста до Дальнего Востока – и там, и Сахалин, и Камчатка, и Чукотка, везде она была. И вся Средняя Азия – всё. И она очень много работала в пользу, допустим, после войны было много детских домов, сирот, вот им помогала, этим домам, переводила просто деньги. И, конечно, нет, нет, она очень переживала, но виду не показывала. Она женщина была очень самолюбивая, очень гордая, с большим чувством собственного достоинства. Конечно, это ей стоило огромного труда. Она была с высоко поднятой головой, но страдала безумно. Понимаете, у нас сложилась такая ситуация в доме, как я сейчас понимаю: мне не хотелось спрашивать у родителей, чтобы их волновать, чтобы душу им опять деребить. А они не хотели, как я понимаю, сговорившись между собой, ставить меня в такое положение. Пусть я расту в своей семье – как есть жизнь, так и есть. Конечно, они всё прекрасно понимали, но вслух об этом не говорилось. С папой не хотелось – мне было как-то за него очень больно, я понимала. А после смерти папы, конечно, мы с мамой уже много на эту тему разговаривали. И, понимаете, у неё не то чтобы была обида, нет, она просто была огорчена этой бедой. Вот так. Да, огорчена тем, что сломали папе и карьеру, и здоровье. Конечно, он рано ушёл из жизни после тюрьмы – в 1959 году он скончался, только шесть лет прожил после освобождения, после реабилитации. Потому что мама скончалась в 1973 году, то есть на четырнадцать лет пережив папу, но тоже уже была тяжелобольным человеком. А так, конечно, во всяком случае она делала вид, что всё нормально.