Я видел, как Горький говорил о Сталине…

Вы знаете, Горький — этот великий правдолюбец в царские дни — вёл себя, скажу честно, как я это чувствую, необычайно подлизывающимся в отношении Сталина. Он всегда называл его «Иосиф Сталин», когда писал о нём. Кроме того, он вслушивался в него, и, мне кажется, — я не могу это доказать, у меня нет на то никаких оснований — он внутренне трепетал от его присутствия так же, как и все мы. Он всё время вглядывался в него, всё время обращался к нему, как человек, который как бы служит ему. Я этого никогда не могу забыть, потому что видел Горького ещё и на его даче. Дело в том, что в то время, видимо только из-за того, что Сталину понравилась «Машенька», меня ввели в состав многих редколлегий. Например, знаменитого альманаха, который назывался, кажется, «115-й год...» — уже точно не помню, как он назывался по годам. И поэтому я бывал на даче у Горького, на заседаниях редколлегии. И видел, как Горький говорил о Сталине с таким подобострастием — с тем же ощущением внутреннего страха и почтительности, — которые казались очень странными в свете того представления о Горьком, которое было у всех нас. О человеке непосредственном, независимом, абсолютно свободном в своих суждениях. Я этого в Горьком не увидел. Кстати, между прочим, вы — первый, кому я это говорю. Я этого не говорил и не писал раньше. А может, уже где-то и писал... Во всяком случае, вот такое ощущение у меня возникало, когда я встречался с Горьким. Не могу не выразить своего, пусть и ошибочного, суждения: у меня было ощущение, что он так же боялся Сталина, внутренне боялся и чувствовал себя зависимым от него, как и все мы. У меня не возникало ощущения, что передо мной человек, который может судить независимо. Что он скажет то, на что каждый из нас не решился бы в жизни. Вот этого у меня не было на редакционных заседаниях. Кстати, всё время ходили слухи, что он пишет о Сталине. Слухи среди литераторов: вот, мол, он-то и пишет по-настоящему. Но — ничего. Как вы видите. Мне думается, что, говоря об этом, нужно учитывать: он чувствовал в себе и страх, и эту боязнь, и это величие — величие, к которому опасно подступать. Так мне кажется. Сейчас всячески стараются представить Горького как непокорного сталинскому периоду писателя. А у меня, наоборот, остаётся ощущение полной покорности этому периоду. И всё же, в конце жизни он пошёл по стопам Сталина — я могу это утверждать. Он всё-таки стал его защитником, заступником — с той степенью несогласия, которая была возможна в то время. А это для обычных людей было почти невозможно. Но всё же — своёобразным, своим подходом.