Фрагменты холодной войны

Видите, в период холодной войны каждый день что-то происходило, что-то случалось, что-то делали — собственно, на это мы и работали. Каждый день у нас были события. А самый яркий, пожалуйста — Карибский кризис. Вот он, яркий и самый, понимаете, впечатляющий пример холодной войны. До этого был Берлинский кризис, Ближневосточный кризис — это всё порождения холодной войны. И всё это — перед тем, как начинали стрелять где-то. Если в Карибском кризисе не стреляли, то на Ближнем Востоке и стреляли, и жертвы были, и всё прочее. Перед этим обстановка нагнеталась — если не днями, то месяцами, а то и годами. Накалялись взаимоотношения между той и другой стороной, которые потом вступали либо в кризисные, либо уже в боевые отношения. Не случилось это в Западном Берлине, не случилось это в районе Карибского кризиса, но на Ближнем Востоке случилось и закончилось довольно печально. А таких ситуаций сколько угодно было, понимаете. А вспомните Западный Берлин, когда доставляли питание, продукты — снабжали его по так называемому воздушному мосту. Это же тоже холодная война. Это порождение всего того, что тогда существовало. Вы понимаете, эта война была действительно холодной, настоящей. Были победы, были успехи, но были и потери. Были и просчёты, были тяжёлые потери. Что значит — уходит Носенко, один из контрразведчиков по американской линии, у которого отец — министр судостроения Советского Союза, проработавший у нас 12 лет. Вы представляете, что это для нас значит? Мы сразу должны сменить, если не сотню или полторы, или две, то как минимум несколько десятков разведчиков и контрразведчиков по всем странам мира. Потому что мы не знаем — он это сделал или не он. Понимаете, и это — сразу. А американцы попадают в тупик: они не верят, что Носенко к ним пришёл сам, считают, что он подсажен, что его специально направили. Они два года его возят, никуда не пускают, не доверяют. В общем, вот на таких взаимоотношениях, на таких делах и жили. Таких ярких примеров, поверьте, сколько угодно. Где-то у нас задержали разведчика в Вашингтоне, который чертежи что-то там брал — поймали с поличным. Что нам делать? Задержали — шум везде. Мы тут пристроились к какому-то американскому профессору… Да, неловко сделали, да, не очень умно. И пошли ноты протеста, заявления, пришлось извиняться, отпускать этого профессора — и всё прочее. Такое тоже бывало. А с Носенко — я пришёл к Хрущёву, говорю: «Никита Сергеевич, может, письмо президенту напишем? Ведь сын министра и всё такое…» А он мне говорит: «Ты, — говорит, — дерьмом обмазался с ног до головы, а хочешь, чтобы я от тебя отмывался? Иди и сам ищи выход из этого». Понимаете, а всё политбюро стояло, я как раз к нему подошёл. Но он потом пригласил и извинился. Я говорю: «Ну, Никита Сергеевич, вы меня продрали, я пришёл — своих продрал. Они рядовые разведчики. Но завтра разведчик рядовой будет дуть на холодную воду после такой взбучки. Он мне завтра ни шифровку не доложит, ни какие-то секреты не достанет, ничего — потому что бояться будет. Зачем же так?» И вот это ведь палка о двух концах. И так хорошо, и так плохо. А холодная война — это вещь такая… Она не давала нам покоя. И днём, и ночью не спали. И голова болела — и у нас, и у них. Я думаю, что мир был ближе всего к возникновению ядерной войны именно в период Карибского кризиса, если сравнивать с другими — Берлинским, Ближневосточным и всякими другими событиями. Мы находились буквально на грани войны. Шаг в сторону, шаг вправо, шаг влево — и всё могло закончиться ядерной катастрофой. Ядерной катастрофой.