Девочка в лагере

Я уже говорил, что среди многих лагерных воспоминаний, особенно воспоминаний о детях, самое страшное — это они. Я видел в лагере умирающих людей. Видел такие сцены, какие можно увидеть только в хрониках Нюрнбергского процесса, где показывали гитлеровские лагеря. Вероятно, ничего более страшного, чем участь детей, не было. И в первую очередь — девочек в лагере просто не было. С этим у меня связаны личные, очень тяжёлые воспоминания. Я не знаю, почему вы хотите, чтобы я рассказал эпизод об этой девочке, о которой я написал в своей книге. Ну, хорошо. В лагерях можно было найти много ужасного, но, по-моему, ничего страшнее детей там не было. Дети 13–14 лет попадали в лагерь, пройдя через чудовищный конвейер: арест, тюрьма, допросы, фарс под названием суд, страшный этап. А потом — лагерь, где главными были, по сути, уголовники. Каждый новый этап, особенно детский, а во время войны таких было немало, становился здесь одним из самых чудовищных. Их сразу прибирали к рукам блатные. Девочек просто продавали шафёрам за пайку хлеба. Они превращались в малолетних проституток, в рабынь. И невозможно было даже представить, что, если кто-то из них выживет и выйдет на волю, они смогут стать нормальными людьми. Иногда я думал: лучше бы их просто убивали физически, чем превращать в это. Это были страшные сцены — когда блатарки продавали этих девочек нарядчикам, шафёрам, тем, у кого был хлеб. А иногда — у кого-то, у кого было что-то даже более привлекательное, чем хлеб. Мне в лагере довелось пережить много страшного. Но за всё время я плакал только дважды. Один из этих случаев — я приехал на дальнюю командировку. Там был приятный врач-заключённый. Я зашёл к нему, мне сказали, что он ушёл на производство. Но он распорядился, чтобы меня накормили. Принесли обед — хороший, больничный, врача кормили лучше. Я был сыт. Во дворе подметала девочка — лет 13–14, маленькая, худенькая. Я спросил: «А ты почему не на работе?» Она говорит: «Палец... — у неё был перевязан палец, — я освобождённая». Я позвал её: «_Садись, ешь». Она села. Голодная, конечно, но как-то очень аккуратно, хотя и быстро, съела обед. Потом убрала посуду, вытерла стол. А потом — подняла платье, сняла трусики, держит их в руках, поворачивается ко мне и спрашивает: «Как лечь?» Я сначала не понял, и когда я понял, я вдруг упал лицом на стол. Вероятно, я был малопривлекателен в этом состоянии, потому что она сама испугалась, и говорит мне: «А меня ведь без этого не кормят». И испугавшись истерики, которая со мной случилась, убежала.