Рождение песен

Иногда вместе с композитором просто на пару, иногда он подправлял музыку, говорил, что здесь не хватает какой-то нотки. Иногда композитор говорил: «Здесь надо ставить слово». То есть это дело каждой песни. Иногда был какой-то заказ, скажем, к какому-то фильму. Он писал сначала стихи, потом они перекладывались на музыку. Иногда выдавалась музыка, и он уже в нотки старался попадать: сначала писал так называемую «рыбу», потом уже смысл в эту «рыбу» вкладывал. Да-да-да. Нет, поэтому это стало очень любимым для него занятием, и он любил и никогда не стеснялся, что он поэт-песельник. Наоборот, как-то он гордился, и песни-то у него, как мне кажется, совсем неплохие, а одни из всё-таки самых таких. Это и к «17 мгновениям весны», и «Огромное небо». В общем, очень много всего, и я всё знаю наизусть. Вот это как раз 1970-е годы, это и был взлёт этих песен. Вы знаете, меня в работу не пускали, я не могу никаких баек даже рассказать, потому что я не была допущена в святилище. В лабораторию. Мне там было совершенно не место. Ну какие дети, когда работа идёт. Я не знаю. Я помню, скажем, что мы поехали в Дубулты под Ригу, и там папа писал «Свадьбу», которую пел Магомаев: «Ах эта свадьба пела и плясала». Я думаю: господи, какая несуразица, как это вообще можно на музыку положить. А потом, когда мы приехали, это всё легло на музыку, и Магомаев спел, я всё сразу поняла, что мне не дано никогда. А «17 мгновений весны»… ой. Тут я даже не… это только мама знает, что было сначала – яйцо или курица. Я не помню. Я помню, что сначала это должен был петь Магомаев, потом это как-то не срослось. И Иосиф Кобзон запел, и навсегда. Это стало его визитной карточкой.