Первое впечатление

Мне гораздо более интересно говорить о том, что сейчас я понимаю об Андрее, когда я уже прожил 70 лет и пережил Андрея на 16 лет. Раньше он был старше меня на 15 лет, теперь я старше Андрея на 16. И я уже к нему отношусь с другим отношением — каким-то отеческим, уже больше понимая про жизнь. А началось всё в 61-м году, когда после работы над дипломным фильмом Андрея Кончаловского «Мальчик и голубь» Андрей, после того как пропал надолго, где-то на год, позвонил мне и сказал: «Читаю рассказ „Иван“ Богомолова. Андрей, мой приятель, тебя попробует на главную роль». Я прочитал рассказ. Был потрясён им. Считал, что я с этим не справлюсь — ну кто я, и кто этот маленький разведчик? Герой, жертвующий жизнью, а я — благополучный мальчик. Но потом я пришёл на Мосфильм, увидел Андрея Тарковского первый раз. Это было лето 61-го года. На Мосфильме — кабинет Андрея. И вот эта искра, которая прошла тогда, это интуитивное понимание сути души... Наш внутренний компьютер всё вычисляет. Это потом мы уже анализируем и понимаем, что всё было так, как в тот миг, когда ты увидел человека и мгновенно его оценил. Так вот, тогда я подумал: «Это необыкновенный человек передо мной». Хотя вроде бы и нервный такой, и покусывающий, чешущийся, вдруг анекдоты рассказывающий, мог и на гитаре поиграть — абсолютно живой человек из плоти и крови. И вдруг в какой-то миг видно совершенно ясно: здесь только оболочка этого человека, а он сам — где-то там. Там, где он и жил по-настоящему. Андрей больше жил душой там, чем в яви, где приходилось грешить, страдать, делать ошибки, быть жёстким с близкими. Сейчас я понимаю, что то первое ощущение было правильным. Я видел перед собой реального человека, живого, из плоти и крови. И вдруг — самое главное: вроде Андрей здесь, но только оболочка его. А сам он — это было видно через глаза, через душу — отсутствует. Он уносился мыслью в высшие пределы. Здесь его не было. Мы все тут суетимся, а он уже там. Он видел своё будущее творение. Будущий фильм. Он был в том мире, в котором только он один мог жить, и никого туда не допускал. А дальше пошли пробы, пробы... Я думал, что не пройду на эту роль, что не достоин её. Да и Андрей меня пробовал столько, сколько вообще обычно не пробуют актёров. Обычно делают одну кинопробу — и всё понятно: подходишь или нет. А он меня пробовал с самыми разными актёрами: с Женей Жариковым, с Володей каким-то Высоцким, с Зубковым, с Ивашовым. И всё пробует-пробует: красит волосы, уши оттягивает. На гриме всё время говорил: «Сейчас ему сделайте конопушки». Он пытался меня дотянуть до того, кем я не мог быть. Я думал: он во мне сомневается, он меня не возьмёт. А оказывается — он об этом мне не говорил, и правильно делал, иначе я мог бы и возгордиться. Андрей чисто педагогически молчал. Я узнал об этом уже после его ухода из жизни. Прочитал в его дневнике: «Я пошёл доделывать этот фильм, переделывать этот погибающий фильм только потому, что у меня было четыре гаранта: Коля Бурляев, оператор Вадим Усов, композитор Вячеслав Овчинников и художник Женя Черняев». Вот у него было четыре гаранта, на которых он опирался и понимал: этот фильм должен быть сделан. И сделал. Ну а дальше пошла работа, тяжёлая работа. Общался он со мной по-взрослому. В принципе, он мне был как брат. По возрасту — у меня сестра и братья были такого же возраста, поэтому мы быстро перешли на «ты». Но уважение перед ним у меня оставалось всегда.