Мой папа, Валентин Дмитриевич Берестов

Папа мой очень не любил, когда его называли детским поэтом. Он говорил: «Что это такое? Там детский, женский, стариковский… Вот поэт – он и есть поэт. А если мои стихи понятны детям, то это очень хорошо». Потому что он всегда говорил, что дети, они же не знают, что было написано до этого, им важно сейчас, вот в этот момент, что ты им покажешь. И поэтому ему, да, нравилось. И одна из последних надписей, что он подписал на книжке, там было написано: «Но всё же хорошо тому поэту, кого везут по детскому билету». Так что, конечно, он ценил это, но очень не нравилось, когда говорили «детский поэт, детский поэт». Не любил он это. Стихи он писал с детства, но он, конечно, писал не для детей. Стихи он начал писать, да, очень рано. Он очень рано научился читать: в 4 года уже читал, причём его никто не учил. Папа как-то сам, каким-то странным образом научился читать. И когда он был в детском саду, он там говорил: «Ох, у меня голова болит, я тут дома останусь». И он залезал в шкаф, и там были «Мурзилки». И он читал эти все «Мурзилки», а детям потом начинал рассказывать, там «Принцесса на горошине», ещё какие-то сказки. И поэтому стал очень популярным человеком в детском саду. Папа вообще всегда был очень популярным человеком везде. Так что вот это началось ещё с детского сада и с его вот этого стремления что-то такое делать. Он всегда что-то узнавал, ему всегда всё было интересно, он читал все-все газеты утром. Всегда. И, ну, вот дети считают, что вот мой папа, да, знает всё, а потом это проходит со временем. Вот у меня это не прошло никогда, потому что мой папа настолько эрудированный человек, он про что угодно мог рассказать. А так как у меня была очень хорошая память, я в школе очень часто этим пользовалась, особенно на истории. Я говорила: «Папа, что ты на эту тему можешь рассказать?» Папа рассказывал, я даже не записывала, а так. А на следующий день, значит, я всё это выдавала в школе. Они, конечно, понимали, откуда это происходит. Но потом вот всё равно, даже когда я видела... Но у меня было отличие, что я знала испанский, а папа не знал. Но именно испанским папа меня заинтересовал и всей этой темой с Испанией когда-то. И потом, при том, что он не знал испанский, он знал французский довольно прилично. И поэтому он, например, много чего мог прочесть. Я ему, когда приходила, читала стихи, он тут же мне выдавал, если он знал русский перевод. Он тут же слышал просто по звучанию и начинал читать по-русски, как переведено. Я ему там: «Empieza el llanto de la guitarra», он: «Начинается плач гитары» – тут же подхватывал. И, если я что-то там не так ему переводила, он говорит: «Ты неправильно переводишь». Так что нет, папа, ну, это потрясающий вот… Тоже говорил когда-то Наум Коржавин: «Он как будто, я не знаю, в дворянской семье, где три гувернёра, которые там каждый говорили на разных языках. Вот как это он получился такой образованный?» Ну, вот такой.