Марина Тимофеевна Семёнова и её методика

Владимир Павлович, он настолько, он и доверял, но в то же самое время он очень тщательно прорабатывал партию. Он помогал мне раскрыться, он помогал своими какими-то такими вот словами понять, что, в какой ситуации и как это нужно быть. И так как он всё-таки, ну, такой известный человек, в балетном мире его очень уважали. И Марина Тимофеевна Семёнова тоже пришла. И она сказала: «А давай я тоже тебе чуть-чуть помогу». И она ходила, помогала мне на репетиции, давала какие-то свои советы. Так получилось, что моя дальнейшая жизнь была очень связана с Владимиром Павловичем, с Ниной Николаевной Чкаловой, которая работала здесь в театре, и с Мариной Тимофеевной Семёновой, потому что мне разрешили ходить к ней в класс в Большой театр. Поэтому я здесь танцевала, а классом занималась в Большом театре очень долгое время. Я и в ГИТИС поступила именно когда набирала курс Марина Тимофеевна. И такого педагога, такого мастера именно методики балета — это, конечно, была вершина. Это, конечно, как была Ваганова, которая вообще эту всю методику объединила, и она всё это преподнесла очень хорошо. А Марина Тимофеевна — это просто её продолжательница, но не прямая продолжательница, а она ещё добавила туда тоже свой опыт, свои какие-то моменты. И мне вот довелось учиться у неё, выпускаться у неё. И по жизни мы очень часто с ней встречались, она приходила на спектакли, она говорила замечания, она за что-то ругала, за что-то хвалила. Если ей что-то не нравилось, она могла рассказать так, что тебе казалось, что всё, вот я сейчас выйду, и значит всё, мне уже нельзя танцевать и всё, потому что всё не так, всё. Приходишь на следующий день, она говорит: «Ну вот видишь». А ведь это получается почему? Потому что ты хочешь доказать педагогу, что я могу это сделать. Да, у меня не получается, сейчас вот не получается, но я попробую, я отдельно попробую, я ещё подумаю, я сделаю это. Ведь это тоже очень важно, понимаете, потому что всё равно, человеческая сущность, нас нельзя всё время жалеть. А тем более артиста, у которых срок очень маленький — 20 лет. И, ну, кто-то работает больше и танцует долго, но опять же, репертуар уже становится совсем другой. А вот такой настоящий классический репертуар — это всё-таки 20 лет. Ну, кто-то может по своим возможностям чуть больше протанцевать. Но опять же, всё равно это уже не будет повышение качества. Это всё равно идёт за счёт уже снятия того качества, которое нужно. Поэтому это правильно. Надо 20 лет проработать так, чтобы у тебя не было свободных дней, потому что потом это не возвращается. Это нельзя отработать 20 лет, потом думать — ах, ой, вот теперь я, например, начну работать лучше. Это уже бесполезно. Марина Тимофеевна, помимо того, что я училась у неё, да, в ГИТИСе, тогда очень часто были такие поездки, которые ездили, ну, балет ездил там, да, группы балета. И она тоже часто ездила и как бы давала классы даже, все мы так занимались у неё. Но весь вопрос в том, вот меня почему-то она заставляла, и вот даже когда я приходила в Большой театр заниматься, она потом сажала меня и говорила: «Ну, вот смотри, вот это вот делать не так. А знаешь почему? Потому что это вот надо делать так». И она научила меня не просто рассказывать, как надо сделать, а именно умение определить, что артист делает не так, почему у него это не получается, на что надо обратить внимание, какие подсказки надо сделать. Понимаете, ведь она фактически научила меня, ведь бывают вот Х-образные ноги, на которые трудно вращаться, да, потому что это мешает каким-то таким вращательным движениям, но большие, конечно, когда большой икс. Она научила меня, как исправлять и как научить вот с таким дефектом даже, казалось бы, чтобы научить вращению. Понимаете, она же человек, у неё масса знаний, которые она имела про балет, это просто даже невозможно охватить всё, что она знала и как она умела это всё говорить. Ну, вероятно, получилось так, что Катя, её дочка, как-то, она тоже танцевала, но ей как-то это меньше было интересно, она не стремилась стать педагогом. У неё не было вот этого такого желания стать педагогом. И она не стала преподавать. А вероятно, Марине Тимофеевне очень хотелось передать это, очень хотелось как-то найти человека, который может вот это принять и провести дальше, и учить дальше так. Поэтому, наверно, вот так вот, опять же, это судьба, которая дала мне такую возможность с таким человеком быть рядом, близко и именно у неё. Она с таким удовольствием рассказывала мне и отдавала все свои знания, что вот я ей бесконечно благодарна и всегда её вспоминаю. И вот сейчас, преподавая в ГИТИСе, я всегда говорю своим студентам: «Вы понимаете, вот Марина Тимофеевна говорила так». И я сидела, это записывала в тетрадке. Я говорю: «Я вам приношу эти тетрадки, вот посмотрите». Хотя это было уже очень-очень давно, 40 лет назад. Я говорю: «Вы понимаете, ведь весь вопрос в том, вот в этих тетрадках надо обязательно, когда вы записываете — вы запоминаете, да, и вы будете помнить. И если вам что-то нужно уточнить, у вас есть запись, по которым вы проверяете. И это как подсказка к тому, как исправить какие-то моменты, которые у ваших уже следующих учеников не получаются». Поэтому я дорожу этим, и все листочки у меня в сохранности. И уже какие-то я даже иногда переписываю, чтобы уже можно было их прочитать и посмотреть.