«Дежурный по стране». Михаил Жванецкий

Михаилу Михайловичу предложили несколько вариантов телестудий, чтобы делать с ним такую именную персональную программу. Почему он выбрал нас, я, честно говоря, не знаю. Но он выбрал нас. И Толя Малкин придумал название «Дежурный по стране». Михаил Михайлович – человек безумно сомневающийся, жутко обидчивый, неуверенный в себе до неприличия, притом что вот как-то мания величия с комплексом неполноценности так уживались тогда в нём. Ну, это единство и борьба противоположностей, которого мы знаем ещё с университета, да, потому что, ну, все талантливые люди, мне кажется, не очень уверенные в себе. И о себе мы узнаём, понимаете, от других. Ему было безумно важно, когда его хвалили те, кто ему интересен и кого он уважает. Он как котёнок какой-то, он так вот вытягивался и слушал, когда его хвалили те люди, которых он любил. «Толя, ну как это? Вы что, какой я дежурный по стране?» Но уговорили, убедили. И вот эти 17 лет такого счастья у нас было совместной работы! И через какое-то время мы поняли, что или он понял… Мы никогда не относились к нему как к своему другу, как к ровне. Мы понимали и восхищались им. И мы понимали, что мы в данном случае очень честно ему служим. Не то чтобы обслуживаем, а служим с радостью, с удивлением, с восхищением. Потому что вот это вот состояние: ему было важно, чтобы обязательно мы присутствовали на съёмке… Я потом не могла пересказать ничего, так же как и другие. Ты слушаешь его, а потом не понимаешь, как это было, что это было. Я помню, первая программа, которую мы записывали в Bosco di Ciliegi в ГУМе, с выходом на Красную площадь, с ревером над всей этой… Это было что-то невероятное! Мы были все абсолютно опьянённые и счастливые, потому что понимали, что мы что-то сделали… А мы придумали, что ещё над всеми… Теперь уже многие это делают, как бы вот эти экраны, и с экрана несётся выступление Михаила Михайловича. И это было счастье, просто, знаете, хотелось танцевать! Потому что мы понимали, что что-то мы сделали абсолютно новое. Ну и потом, я не могу сказать, что это когда-то было просто проходным чем-то. Обязательно было… Он очень любил ритуалы, вот чтобы всё было так, как обычно. Он должен был сидеть в моём кабинете, с которого я выкатывалась тут же. Он должен был выпить, Олег Сташкевич, его помощник, литсекретарь, наливал ему немножко коньячку. Все думали, что это просто кофе, а на самом деле это бодрящий был напиток. После записи программы мы обязательно собирались в кабинете Малкина, накрывался стол. Он очень любил картошечку, селёдочку, водочку, гречневую кашу, котлетки. Вот так вот. И все мы сидели, и это было счастье. Потом они начали приезжать к нам на дачу. Его очень устраивало, что дача у нас была скромная с Малкиным. А сосед наш, Саша Градский, построил огромный дом, 2,5 тысячи метров. Я говорю: «Ну, пойдите, поезжайте, посмотрите». Они поехали, посмотрели. Настроение у него испортилось. Вот, потому что это было слишком, trop. И это единственный человек в моей жизни, который… Когда он понял, что он уже не может работать так, как работал раньше, он сказал, что он уходит с программы, что он не будет больше работать. И уговаривать его было бесполезно. И я считаю, что в этом такая сила, такое достоинство человеческое. Он сказал мне: «Кира, Вы женщина с довоенной доброжелательностью». И я так расстроилась, потому что мне казалось, я тогда была ещё молода, думаю: «Это хорошо или нет, что он меня?» А! «И в которую были все влюблены в 60-е годы». Вот это была его формула. Наташа у него, красавица, которая была на 30 лет его моложе. И поэтому, да, конечно же, мы казались ему уже совсем вышедшими в тираж женщинами. Он ушёл, и ушло, конечно, это счастье общения. Долго без него не прожил Олег Сташкевич, его литературный секретарь, который плакал и говорил мне: «Кира, 30 лет и 3 года. Это что-то значит». Он одинокий человек и жил жизнью только этой семьи. И когда он уходил, он знал, что он уйдёт, когда он уйдёт, он знал. Он всё, что получил от Жванецкого, он всё завещал семье: Наташе и его сыну Мите. В этом тоже большое достоинство.