Выдающиеся люди, которые меня сформировали

Дальше – это постоянные с ним репетиции, постоянное с ним жизненное общение. Потому что, извини, но Попов берёт и Лолу Семёнину, ныне народную артистку России, солистку Большого театра, нас двоих, и едет с нами в Германию. Мы представляем там на телевизионном фестивале советский хор. Мы солисты немецкого хора Гостелерадио. То есть, какими мы должны были быть? Как мы должны были представлять? Я смотрю на него и всю эту поездку я вижу, как он себя ведёт: на завтрак он не выходит в трусах, он всегда одет и в пиджаке, со всеми, с кем он разговаривает, он всегда вежлив, приходит всегда вовремя, одет с иголочки. Я вижу это и понимаю. И в моих глазах это подтверждение тёти Катиных, Яковлевских историй. Я вижу, да, только такие люди – выдающиеся люди нашей страны. Других не бывает. Я воспринимаю это всё, беру это в себя и выдаю. И дальше я уже несу эту историю. Я продолжатель того, что давал нам Попов. А Попов дальше, это гастроли в Японию, в Бельгию, во Францию. Извините, и когда мы дети, нас 25 человек, и мы представляем коллектив в Японии – там 24 города, стадионы, мы стоим, едем по маршруту группы Duran Duran, которая до этого рвала эти стадионы, а мы, детский коллектив, японцы с ума сходили. Я выходил, маленький, светленький мальчик, который выходил и говорил: «(Японская речь)». Я объявлял всю программу на японском языке, потому что заставили меня выучить эту историю. Они бесновались просто, Япония с ума сходила. И мы, мальчишки, девчонки – что, что должна по идее сейчас в нынешней ситуации сказать звезда? «Ой, это наш райдер, это наше, то наше». Какой райдер? Абсолютно спокойно, тихие, понимали прекрасно, что если мы не сделаем, то другие кто-то это сделает. Мы не осознавали того, что мы идеальны, что мы элитарны, что мы элита. На самом деле так и было. Но Попов с нами, он не унижал нас, не уничижал нас. Он относился к нам и говорил с нами о том, что нам надо это сделать, потому что это наша работа. Он так заинтересовал нас музыкой, что эта музыка осталась с нами на всю жизнь. Он подчёркивал, что мы такие же артисты, как и он. И это было очень важно, потому что мы на всех концертах с Иосифом Давыдовичем Кобзоном, Магомаевым, с Карелом Готтом стояли на этих сценах, за кулисами. Мы были с ними наравне. Никто с нами, ни Кобзон, ни Лещенко, ни Магомаев, ни Зыкина, никто никогда не сюсюкал с нами. Все стояли и говорили поддерживающие слова. Кобзон… Кобзон мне, я причём спросил: «Иосиф Давыдович, а почему вы не сидите?». Мне просто было жутко интересно, потому что за кулисами колонного зала Дома Союзов стояли стулья, а Кобзон ходил пешком. Вот прямо он ждал своего часа выхода и ходил вот так вот. А мне так жутко интересно было. Я говорю: «Иосиф Давыдович, а почему вы не садитесь?». Он отвечает: «Дим, ты понимаешь, я, – говорит, – ненавижу с детства, когда у меня на брюках заломы. Я не могу с этими заломами, тем более, выйти на сцену. Поэтому я вот сейчас, – говорит, – я погладил, я сейчас спою, а потом сяду». Вот будете смеяться, я вот всю свою сознательную жизнь перед выходом на сцену не сажусь. Ну, вот так бывает. Причём он говорит: «Ну ты посиди. Что ты, – говорит, – ждёшь? Там ещё два номера до тебя». Я говорю: «Не-не-не, я лучше похожу, чтобы всё было в порядке». Вот ты стоишь, вот всё, как это… Шпаликов, который написал «Москва слезам не верит», помните? Сценарист, по-моему, он был, да-да, сценарист. Вот он написал замечательные стихи: «Лают бешено собаки в затухающую даль, я пришёл к вам в чёрном фраке, элегантный, как рояль». Да. И вот точно так же я приходил, прихожу, всегда стараюсь быть элегантным, как рояль. И это от него, и от Попова, и от моей тёти Кати, и от Яковлева, и от Кобзона, и от всех этих людей, потому что они были как на сцене, так и в жизни. Это величайшие люди. И когда ты стремишься хоть чуточку быть на них похожим, то жизнь меняется полностью.