Занятия с Яковом Исааковичем Мильштейном

Я провалил первый год поступления в Московскую консерваторию. Полгода, а может быть чуть больше, я занимался с Яковом Исааковичем Мильштейном в консерватории, и он открыл мне глаза на совершенно другую музыку, чем та, которой я занимался до этого. Удивительно. Моя предыдущая педагог дала мне замечательную техническую подготовку: я мог на протяжении тридцати лет после ЦМШ вообще не заниматься на фортепиано, а руки всё равно бегали, и с аппаратом не было никаких проблем. Но что касается глубины музыки, звука, поэзии музыки – это стало доступно только тогда, когда я стал заниматься с Яковом Исааковичем Мильштейном. Я не музыкальный критик, я далёк от этого, и вряд ли музыкальный критик проник бы в суть того, что происходило, кроме каких-то поверхностных фраз. Это было своего рода волшебство. Когда он садился за второй рояль у себя дома – у него был класс в Мерзляковском училище, но с частными учениками – всё становилось ясным. У него было два одинаковых «Бехштейна», и когда он показывал что-то на втором рояле, поначалу мне было не очень понятно, а потом я начинал понимать, что он имел в виду. Он раскрывал суть музыки, у него было такое туше, что он, без сомнения, мог бы стать великим пианистом, но, очевидно, какие-то обстоятельства этому помешали. Сегодня мы не знаем, почему люди становятся великими музыкантами сцены, а другие – нет. У одних нервная организация, у других ещё что-то, недостаточное честолюбие или что-то ещё. Здесь невозможно охватить всю палитру этих чувств, которые либо приводят человека на большую сцену, либо нет. Но то, что он делал рядом на рояле… Мы с ним играли на поступлении, а на второй год я исполнял первый концерт Прокофьева. Когда он аккомпанировал на втором рояле, я слышал весь оркестр, как он есть: гобой, всё. Как он это делал – не знаю, волшебник, просто волшебник. Он меня невероятно мотивировал. Я вдруг начал заниматься по многу часов в день, начал понимать что-то о музыке, чего прежде не понимал и не знал. Несмотря на то, что я слушал многих, мы ходили на отборы к конкурсу Чайковского – слушали Володю Ашкенази, Сахарова, Яблонскую, ещё кого-то. Мы слушали эти отборы, и мне это… Ничего не давало. Слушал, но отличить золото от серебра, а тем более от меди, было трудно. С годами я понял, что золото и серебро – очень субъективные понятия.