Как я познакомился с Тихоном Хренниковым и начал учиться на двух факультетах

На втором курсе тоже где-то весной или к лету я решил участвовать на Парижском конкурсе, но играл на прослушивании в консерваторском. Но перед этим я почувствовал, что переиграл правую руку. Играл, но чувствовал, что недотягиваю. Я, естественно, не прошёл дальше. И мне месяц или чуть больше вообще нельзя было играть, у меня рука была завязанная. И я почему-то сочинил пять романсов на стихи Гамзатова. И вроде как бы они всем нравились. И приятельница наших родителей, а отец уже тогда работал директором театра Станиславского, она и её муж дружили с Хренниковым. И она сказала: «Давайте, пусть он к Тихону придёт». И она договорилась, а он преподавал тоже в консерватории. В один вторник, он по вторникам бывал, я пришёл к нему и сыграл свой романс. И он сказал: «Давай, тебе надо заниматься. В общем, я тебя беру. Мы будем факультативно, значит, надо показаться кафедре». Тогда я показался, по-моему, на летнем экзамене. Кафедра решила, что факультативно меня зачислили, как факультативщика. И постепенно Хренников всё время стал мне говорить, то есть я с третьего курса стал уже заниматься по первому курсу, но только по композиции, никаких предметов – я был факультативно. И тогда, по-моему, не разрешали одновременно учиться сразу на двух факультетах. В общем, короче говоря, я так учился, и всё хорошо. И да, Хренников постепенно начал мне говорить: «Вообще это твоё дело. А то, что ты на рояле играешь, всё это прекрати. Ты тут хозяин. На рояле очень хорошо. Это тебе, может быть, будет приносить хлеб с маслом, но твоё дело – музыку сочинять». Я ему сильно не верил, потому что я, конечно, не чувствовал в себе уверенности в этом деле, потому что, опять же, я сочинять начал почти в 22 года. В 21 с половиной, что ли. Но это тоже чересчур поздно. И я опять оказался в числе догоняющих. Я был очень не уверен, что достану этих студентов. В общем, это было тяжело. И потом получилось так, что мне надо было заканчивать пятый курс фортепиано. Там тоже всё было сложно. Хренников писал письма, чтобы мне разрешили на втором факультете уже законно заниматься. В общем, мне разрешили из Министерства образования. Мне надо было эти предметы теоретические заново все пересдавать, потому что у композиторского, теоретико-композиторского факультета совершенно другой объём был, вообще несравнимый. И это была тяжесть, это было очень трудно. У них у всех, у моих пианистов, был один экзамен, а у меня – 13. Я как-то посчитал. Причём надо было экстерном сдавать многое. Мне надо было доучиваться ещё два года – четвёртый и пятый курс как композитор, а за три года мне надо было сдать все эти предметы, масса всего, и сделать письменные работы. Слава Богу, у меня были очень хорошие педагоги. Я учился у Карэна Хачатуряна по инструментовке, у Агафонникова Владислава Германовича по полифонии, по гармонии. А полифонию экзамен я сдавал Гене Гладкову, который ещё тогда преподавал полифонию в консерватории. Всё это происходило где-то то в коридоре. Но зато они меня настолько конспективно впихивали в голову какие-то вещи, что я помню их до сих пор. Очень многие мои сокурсники или композиторы их не помнят. А я, видно, от напряжения, что мне надо было за 15 минут понять закон строгого стиля, помню его до сих пор. И даже употребляю.