О красивых ногах и не только

Знаете, что мне помогало? Я верила, во-первых, в себя. Во мне была динамика очень сильная, во мне была фигура, которую все знали и отличали, красивые ноги. Семёнова говорила: «У тебя самые красивые ноги в театре». Уж Семёнова сказала! Ну, это же… я не думала про это. Во мне был внутренний вот этот посыл, который далеко не у всех я наблюдала. И вот этот посыл меня… Он мне не давал киснуть. Я шла натиском в этих ролях. Музыкальность. Я это знала. Я видела недостатки, когда другие музыку танцуют. У меня технически не было проблем. Если бы мне ставили ещё большие задачи в технике, я бы, наверное, их делала. Но я делала ровно столько, сколько было достаточно. Никаких особенных технических задач я не ставила. Да, делала сложно, но не ах как сложно. Но если бы вдруг и такую задачу поставили, наверное, бы сделала. Вращение было, координация была, музыкальность была, и вот эта динамика во мне была очень сильная. Я немножко всегда больше работала над лиричностью, потому что вот эта динамичность меня перехлёстывала. Но когда Пётр Андреевич Гусев ставил у нас «Наяду и Рыбака», это романтический балет, он мне сказал: «Нина, вы романтическая балерина!» Я была поражена! Услышать такое, когда я наоборот вот такая сильная, насыщенная энергией в танце, и вдруг он мне говорит: «Нина, вы романтическая балерина!» Я у него танцевала «Наяду и Рыбака». Вообще потрясающе. И он говорил: «Я хочу посмотреть на ваши спектакли. Я хочу посмотреть вашу «Жизель»». То есть помимо этой веры в себя, вот эти высказывания уважаемых мною людей меня тоже держали и помогали. Я сразу в себе стала что-то ещё искать, чтобы, раз он во мне это видит, значит, давай вытаскивай это наружу. Это мне помогало. Это давало мне ещё больше уверенности в другой роли. Я в «Спартаке» танцевала и Эгину, и Фригию. Это две совершенно разные роли. В чём меня останавливало по жизни в творчестве? Меня останавливал рост. Я не была средненькой, я была высокой. Это для кавалера в то время было немножечко проблематично, потому что дуэты у Григоровича были очень сильные, и лучше иметь дело со средней балериной, чем с высокой. И Юрий Николаевич как балетмейстер был гениальный, и он очень правильно распределял своих исполнителей. И он высоких на какие-то партии не ставил – там были средние или маленькие. И вот я мечтала об этих партиях. Но из-за того, что я вымахала, я не могла туда попасть. Может быть, сейчас бы это не имело роли, сейчас я уже средненькая. Сейчас уже гораздо выше меня девочки стоят в труппе. Но тогда я была высокая. И вот это меня тормозило. Это я никак не могла исправить. Просто ничего. Сама никак не взлетишь. Но всё, что я могла сделать, и, мне кажется, я здесь всё-таки исполняла и в новых постановках, где я была первая, и в современных постановках. Всё я попробовала в театре. И разные этапы жизни у меня были, когда театр менял руководство. Это тоже сложный период. Когда меняли репертуар, который у меня был набран. И вдруг этот репертуар снимается, потому что поменялось руководство и у него другое видение. Это происходит не только со мной – это вообще по жизни происходит. История театра меняется. И это я тоже всё пережила. И законы всякие, которые здесь прописывались. Но всё-таки мне повезло в том, что я видела работу над выразительностью танца. Я её всё-таки видела, я её понимала. И музыкальность. И, конечно, со мной рядом были выдающиеся балетмейстеры, которые… Я танцевала их балеты и наблюдала за границей, когда мы приезжали, других, участвовала в их спектаклях. Это очень ценно.