Александра Зиновьева объявляют инакомыслящим. Вынужденный отъезд из СССР

Нет, мы не бежали из страны. Экзекуция над нами продолжалась два года после выхода «Высот». «Высоты» вышли 6 августа 1976-го года. Тут же все радиостанции, она произвела невероятный взрыв, вы знаете, это был взрыв, взрыв планеты какой-то. Изо всех голосов, изо всех радио лились потрясённые строки об этой книге. Она тут же была переведена на французский. Перевод всех его работ всегда носил такой всеохватывающий характер. «Зияющие высоты» были переведены на 28 языков, 28 языков мира. И начались, естественно, все проявления работы с инакомыслящим. Его обзывали диссидентом. Диссидентом он не был. Он был, действительно, в яркой форме инакомыслящим, но прежде всего мыслящим, что трудно было себе представить в недрах советской идеологии. У нас отключили телефон. Одна из таких форм наказания. Позвонили из домоуправления и с ехидством сказали. Александра Александровича тут же лишают академических званий, это было неслыханно – и доцента, и старшего преподавателя, и, естественно, профессора и всего-всего-всего. Его исключают из института, с философского факультета. До этого стали снимать его курсы, просто снимать. В Институте философии его исключают из числа сотрудников, якобы не прошедшего конкурс. Всё это развивается. Вы знаете, по нам не стреляли. На нас не накидывались ночью, чтобы прибить топором или что-то. Но мытарства эти были изощрённые. Делали больно близким, делали больно друзьям, которые остались с нами, заходили к нам. У них начинались проблемы на работе. Мерзость и сволочизм системы заключались в том, что она не могла прямо выступить против Зиновьева. Слишком известная фигура, слишком большой резонанс он имел в научном мире. Делать из него многострадальца не хотелось, это чревато последствиями на международной арене. Поэтому они делали пакости. Эта пакостность была инструментом, изводить нас. Каждый день в наших ящиках находили приглашение из Израиля. Нас заставляли, провоцировали. Друзья, знакомые, кто оставался с нами, говорили: «Подайте заявление на Израиль, от вас избавятся и всё». А мы не хотели уезжать. Это был наш дом, наша Родина. Почему мы должны были уезжать? У нас не было таких планов. И среди таких пикантных, смешных подробностей. Однажды я с нашей дочерью Полиной, ей тогда было пять лет, пошли в академическую поликлинику, где мы состояли на учёте. Я подхожу к регистратуре, а мне говорят: «А мы семью, членов семьи врага народа, не обслуживаем». Ещё не было никакого постановления, ещё не было решения по поводу человека, который позволяет себе такие faux pas. Вот такие маленькие примеры. Приезд Геншера в Советский Союз, члены делегации из ФРГ. Он поставил вопрос очень жёстко. Один из первых пунктов протокола – вопрос о преследованиях выдающегося учёного с мировым именем Александра Зиновьева. Наша страна была поставлена перед неприятной дилеммой. Сдаться и выслать – Зиновьев превращается в великомученика. Не пойти навстречу западным коллегам – тоже неудобно. Принимается двусмысленное решение: «Мы позволим ему выехать на работу на Запад». Александр Александрович получил огромное количество приглашений со всего мира, 86, 96, невероятное количество. Но мы продолжаем жить. В мае приходит Евгений Барсумов. Работал в Институте международного рабочего движения, приближённый к Андропову. Всё время был рядом с нами. Однажды говорит: «“Зияющие высоты” настольная книга у Андропова». Он тогда сказал: «Мы столько лет живём в этой стране, а мы её не знаем». А «Зияющие высоты», автор этой книги, знал. Короче, приходит Евгений и говорит: «Вас лишают гражданства». Я спрашиваю: «Как это возможно? Мы же живые». По советскому законодательству человек, лишённый гражданства, должен быть либо не на территории СССР, либо мёртвым. Он говорит: «Решается». В конце июля 1978-го года утром звонок, появляются два товарища, приносят повестку в ОВИР, срочно явиться. Причём в нерабочий день. Все советские службы, которые портили нам жизнь, приглашали нас на собеседование в нерабочие дни, чтобы не было свидетелей. В среду приезжаем в ОВИР. Нас сопровождает огромная толпа журналистов. ОВИР – учреждение с несколькими входами и выходами. Мы поднимаемся на второй этаж, на двери написано: начальник ОВИРа Иванов. Нас эта фамилия потом преследовала не один раз. Иванов, по Маяковскому, не поднимая головы, даёт паспорта на выезд. Я спрашиваю: «Какой выезд?» «А там написано». Мы с Александром Александровичем открываем: ФРГ, выезд до 6 августа. Я спрашиваю: «Почему так торопитесь?» «Если не хотите лететь добровольно, мы вас отправим в лагеря на север или на восток. Дочку вашу лишим родительских прав, отправим в поганый детский дом. Выезжайте». И тут произносит фразу, за которой стоит предыстория: «А то вы всех наших агентов поизуродуете». Предыдущий год Александр Александрович возвращался после интервью с американскими газетами и журналами. Телефона у нас не было, мы договаривались, в какое время он вернётся. Я его жду. Из балкона вижу подъезжающую машину. Он взбегает по лестнице, слышу, как взбегает. У дверей – страшная возня. Распахиваю дверь, верзила двухметровый рост, пытается убить мужа. Александр Александрович умел боксировать. Бьёт его, но там непробиваемое нечто. Я кидаюсь на кухню, ищу что-то для защиты. Попадаются ножи, понимаю, что нас провоцируют. Глаза упираются в ступу с пестиком. Я выхватываю её и несусь к дверям. Как картина Делакруа «Франция на баррикадах», только я не обнажённая. Вылетаю в коридор, тварь продолжает давить Зиновьева. Я хочу ударить по голове, молниеносно соображаю. Вкладываю всю силу переживаний в удар двумя руками по правому плечу. Хруст. Рука у него выпадает. Мужик гигант, зверюга просто. Он держится за плечо, поворачивается ко мне. Между ними непереводимая игра слов: «Во даёт! Во даёт!» Александр Александрович идёт в квартиру, я прослеживаю, куда поползёт тварь. Когда нас выставляли из страны, у нас было два маленьких чемоданчика. Ничего не позволили взять. В одном – рисунки старшей дочери, во втором – библиотека шестилетней девочки. Журналисты из итальянского, французского и немецкого посольств предложили помощь. На стене висела картина, её надо было вывести. Чемоданы дипломатической службы valises. Картина не помещалась. Мы с Александром Александровичем приняли драматическое решение: разрезать картину. Уложили её в чемодан, отправилась в Европу. В октябре звонок из французского консульства в Мюнхене: «Мадам, на ваше имя пришёл чемодан». Едем, без надежды, получаем чемодан – картина цела. Мы мчимся к рамочнику, который делает рамки. Он берёт картину, смотрит: «Бедная иностранка, я тебя отремонтирую». Мы говорим: «Нет, шрам должен быть сохранён». Это между нашей жизнью до и после изгнания. Шрам на картине сохранён.