Я позирую для дедушкиных работ

Ну, а меня потом, помимо того, что он меня учил писать красками, акварелью, рисовать карандашом, углём, сангиной, копать картошку, чинить заборы, он меня ещё мучил позированием. Это я тогда так воспринимал. Сейчас-то – слава Богу, что он это делал. Много раз я ему сидел в самых разных ипостасях – то просто счастливым читателем «Буратино» у окна, с растворённым окном в сад. Там висели зелёные яблоки на антоновке, а за прозрачной занавеской просматривался букет с нашей клумбы, и на коленях сидел полосатый котёнок. Вот это счастье было – с этим тёплым антоновским воздухом из сада. Да, есть что вспомнить. Ну а там были разные другие портреты: и с грозным сабельным вооружением, и с пиратским пистолетом. Это как пират, но в то же время с маминым плюшевым мишкой под рукой – вот такой есть портрет. Потом есть с меня в виде... У него, знаете, в последние годы возродилось желание заниматься античной темой. И у него есть холст маслом, довольно большая вещь – «Дедал и Икар». А тут он стал писать ещё «Суд Париса». Ну кому-то же надо стрелять в виде амура. Я ему сзади стоял с каким-то античным, детско-видным божеством. Ну, по-всякому. Ну вот так я с ним и прожил до 16 лет. И очень было мне горько, когда он внезапно совершенно свалился с инсультом. Но Бог его миловал и довёл маяться только пять дней. Он умер 12 мая 1972 года. А до этого мы были с ним такие неразлучные друзья. В баню ходили вместе. Баня у нас на речке была, в Прислонихе, метров 253, наверное. И вот зимой туда идёшь. Почему там? Ну, водопровода не было. Не наносишься в баню воды много. А там спустился под бережок – и всё у тебя есть, в речку зачерпнул. Ну и всё это: надо же попариться, потом поливаться холодной водой, потом снег – ну и что? В нём надо валяться. И всё это мы совместно. «Мы сделали по три человечка», – гордо говорили мы, придя по пояс обнажённые домой в минус 20. Ну нормально всё было. Понимаете? Вот такая простая радость. Ну, нормально, наверное. Так и жили.