Лев Давидович Ландау и его ошибки

Это был гениальный человек, ну, с моей точки зрения, Ландау, да. Ну, как? Ну, у каждого есть свои недостатки. Вот он, он, некоторым людям он сказал, что это неправильно, а из этого возникли направления целые. Ну, вот последняя работа, одна из последних работ Ландау была о квантовой теории поля. Он решил, что трудности в квантовой теории поля непреодолимы. Это была так называемая проблема нуль-заряда, или московского нуля. Что заряд электрона, если идти к малым расстояниям, становится всё больше и больше и выходит на бесконечность. То есть, если заряд, который мы меряем на эксперименте, тот, который мы меряем, то на малых расстояниях он становится очень большим, бесконечно большим, и как-то это очень неестественно. И он написал статью, в которой написал, что, так, в аллегорических форме, что гамильтониан мёртв, хотя и должен быть похоронен со всеми почестями. То есть, что это означало? Это означало, что гамильтонов метод, который использовался, должно быть, больше не работает. А другого метода не известно, как найти. И поэтому, значит, вот это, с этой теорией жить нельзя. А следующее поколение после его смерти и занималось как раз мезонной теорией, которая пошла как раз по этому направлению. Квантовая теория поля стала очень значимой, всё более и более значимой и, и применяется до сих пор, хотя проблема не решена. С этой проблемой к нему пришёл Терентьев, молодой человек, который закончил тоже нашу кафедру, но на десяток лет раньше меня. Вместе с Ваняшиным они получили решение, которое с другим знаком было по отношению вот к этому вот патологическому решению в другой теории, в векторной теории. Не в электродинамике, а в другой теории. И Мигдал, то есть Ландау сказал, что: «Мальчик, иди, ищи знак». Ну, а знак оказался правильным. Потом такую же формулу написал Хриплович, который в Санкт-Петербурге сейчас. Но тоже он её, он её написал, но выводов не сделал. А затем вышла работа Гросса, Вилчека и Политцера, которая получила потом Нобелевскую премию. И такие вещи были с несохранением чётности. Шапиро говорил, что он это говорил, но Ландау не воспринял это. Мигдал, кстати, тоже либо сразу всё принимал, либо его это не интересовало, потому что его интересовало то, чем он занимается. Вот сектор в Курчатовском институте учеников был устроен так, что он туда, он работал дома с несколькими учениками, а туда приходил на семинары обсуждать. Но поскольку было море идей, то, в общем, каждый в этом море что-то нашёл своё. И много было сделано.