90-е годы. Как я снимал рекламу с дядей Стёпой

Это был бешеный капитализм, страшное бандитское время. Но, как часто бывает, когда в очень тяжёлое время в стране кому-то хорошо. Вот так получилось, что тем, кто занимался тем, чем занимался я – рекламой, – тогда эта индустрия только рождалась. Никто не понимал правил, как это работает, что такое рекламный ролик и так далее. Поэтому мы и зарабатывали неплохо, и весело жили, потому что это всё-таки реклама, модели и всё такое. А потом случился 1998-й год, когда вдруг всё подорожало в четыре раза. И надо сказать, что у Сергея Владимировича Михалкова сгорели все его советские сбережения ещё давно. Всё. Он остался гол как сокол. У него осталась только квартира, в которой он жил. Домработница, которая 50 лет работала, сбежала. И всё. И вот 1998-й год. И одна голландская компания, я забыл, как она называется, но её кондитерская продукция стала очень дорогой для российского потребителя. И они вспомнили, что у них в России этого не было, потому что в России башляли с лёгкостью. У них везде в мире есть такая очень длинная конфета, которая называлась «Лонг Джон» – «Длинный Джон», или «Длинный Иван» в Польше, какой-то «Жан» во Франции. Всегда это было связано: «Длинный Жан», «Длинный Иван», «Длинный Джон». И они подумали… Ну, как-то «Высокий Иван», «Длинный Иван» не звучало по-русски. И они искали название для этой конфеты и вышли на меня, потому что я в рекламе был, я рекламщик был тогда. Им предложили обратиться к Михалкову и назвать конфету «Дядя Стёпа». Я склеил этот договор, эту сделку на несколько лет. Да, он им дал право называть эту конфету «Дядя Стёпа». Но было условие – моё условие: я снимаю рекламный ролик этой конфете, а Михалков пишет сценарий. Я звоню ему, говорю: «Ну ты бы сценарий написал?» Он говорит: «Да, заезжай, забери». Я заезжаю к нему, и, значит, лист бумаги – депутат Верховного Совета, секретарь Совета, писатель СССР или РСФСР, реклама, и две строчки: «Не мечтали даже дети, дядя Стёпа есть в конфете». И вот и всё. А я уже придумал там, что происходит в этом ролике. И в этом ролике снялись все его внуки и правнуки. Я собрал всех внуков и правнуков, и я снял их в этом ролике. И вот несколько лет, немного – по-моему, три года – они выпускали эту конфету, которая стоила три рубля. Три рубля, реально, да, то есть совсем дешевая. И она пользовалась большим успехом. Там были хорошие деньги. Что можно, конечно, там лукавить и так далее, но это было важно. В те годы, когда он остался один совершенно, и, в общем-то, все были заняты своими делами – и отец, и Никита: отец был в Америке, Никита, так сказать, боролся с вечным штормом, как всегда, в хорошем смысле, – он был одиноким. А он привык к тому, что он, в общем, богатый человек по советским меркам весьма. Потому что, как часовые пояса шли в России – от Владивостока до Калининграда, – так каждый час ставился его спектакль в каждом часовом поясе. То есть это каждый раз гонорар. Всё это сразу же шло в агентство авторских прав ВААП. У него же есть театр, его театр. У него есть определённое количество пьес, и они ставились. То есть, вот Владивосток – семь часов вечера, идёт его спектакль. Потом Хабаровск – семь часов, его спектакль. Дальше – Свердловск и так далее, потом Москва и дальше. Как часовые пояса у нас идут – вот так вот. Ну, скажем, девять. Девять часовых поясов – девять раз ставится в день. Поэтому он был очень обеспеченным человеком, действительно. И вдруг всё пропало, всё сгорело. А потом ещё 1998-й – ещё хуже стало. Ещё хуже стало. И в этот момент это ему помогло очень. Ну и потом, в 1998-м ему было 85 лет. Да, наверное, уже 85 лет, когда ты всю жизнь прожил при определённом режиме, при определённом образе, когда начинается хаос после этого режима. А 1990-е – чего уж там говорить – был хаос в стране определённый. Непонятно что вообще: что хорошо, что плохо. Казино, бандиты – всё такое. Военные нищие, врачи нищие, учителя нищие – всё с ног на голову. И ты не очень понимаешь, что хорошо, что плохо. А тут как бы реклама, но ещё и его внук, который реклама: «Конечно, давай, ты что». Ну капиталист».