Мои дедушка и бабушка

Летом, это началось примерно ещё до школы, как только растает снег и всё такое, нас мама с бабушкой в Верхнюю Курью к бабушке. Бабушка с дедушкой, ещё когда он был жив, я сказал, он в 42-ом году умер вот, он работал бухгалтером в доме отдыха, дед, да, мамин папа, и они завели коз. И эти козы у бабушки до самой смерти. Она всё время козы, и козы, и козы. Ну, уж когда совсем она плохо стала, она умерла – ей уже под 90 было. Дед умер, она так и жила одна там, совершенно одна. Я зимой её проведал, ну, когда уже большнький был. Через Каму пешком, идёшь, заходишь в Курью, пахнет дымом, из трубы дымок идёт, снега по шею, узенькие тропочки, проберёшься, смотришь – бабушкин дом, она не разгребала, из дома не выходила. Ну, тут, правда, стояла лопата около калитки, немножко себе так дорожку проберёшь, постучишься. «Кто? О! Серёженька!» Ну… Вот. А, значит, нас летом отправляли. И сообщение было – там ходил через Каму пароход буксирный, приспособленный. Он ходил каждый час. Один берег, там постоит, на другой берег, и вот так вот курсирует. Звался он «Шквал». Папа у меня его называл от французского слова «лошадь» – «шваль». А, вообще, мы добирались – я спускался по Карла Маркса, по Сибирской, там дачный вокзал был, что-то копейки стоил билет. И до Верхней Курьи, значит, пароходиком, трамвайчиком, как его называли, ездил туда. Ну, значит так: если мама нас туда отправила – то уже всё, приезжаешь где-то уже к учебному году, уже весь огород вот такой, двор зарос, и всё это уже.