Жизнь после оккупации

Леса в Донецкой области не было, только лесополосы. После войны там осталось очень мало деревьев, потому как они были посажены незадолго до её начала – это были ещё молодые деревья. Оставались некоторые, но очень редко – это всё просматривалось. Потом люди ходили брать то, что сухое было: народ знал, что зелёное дерево ломать нельзя, а где-то поломанное, сбитое, сухое – брали и отапливались. А потом уже шахты заработали, где-то, наверное, в конце 44-го года. Тут уже уголёк повезли по железной дороге. Железнодорожникам давали понедельно или помесячно сколько-то килограмм угля. Здесь, конечно, уже легче было. Уголь мы даже собирали по железной дороге: вагоны грузились высоко, и, когда они ехали, вагоны трусило, и уголёк скатывался. Вот состав с углём пройдёт, а мы ходим по железной дороге и собираем. Жизнь на станции была незаурядная. Конечно, если мы шли туда, мама не пускала, говорила: «Вы ещё настолько юные, что вам там делать нечего». Но всё равно мы ходили: кто-то выходит с вагона, кто-то ему обрадуется, кто-то кого-то узнаёт, знакомится. Особенно уже молодёжь: девушки, парни едут, раненые на костылях выходят: «Да я же тебя знаю, а ты что, меня не узнала, да? Я же тот-то тот-то, вот к матери приехал».Конечно, всех привлекали к работам в огороде. Мы с моей старшей сестрой, она на два года старше, Царство ей Небесное, тоже умершая, ходили в огород – мама нас посылала. Посылать – это одно, а то – просила, заставляла, что «дети, надо приучаться к труду. Вот там морковка взошла, надо её прорвать». Она показывала, как нам это всё делать. Прорывали, пололи. Нас много было у мамы, время такое тяжёлое было. Там же все поперекумились: все соседи – кумовья, у всех по 10 детей и больше. Мама говорит: «Надя, летнее время, бери доёночку, коровку надо подоить. Иди с тётей Любой, с кумой». Ну, и мы пошли. Я была небольшого росточка, доёночку тяну по земле, а в ней немножко водички – вымя же надо подмыть и всё такое. И кусочек корочки, хлебушка мама мне дала. Иду, тащу эту доёночку, тётя Люба говорит: «Надя, давай я тебе помогу». Взяла у меня эту доёнку и несёт, я бегу за ней. Тётя Люба была интересная красавица-женщина, казачка. «Надя, ты садись, дои коровку свою, я свою подою, а потом тебе помогу». Я села доить корову, а у меня даже силы не было вымя зажать в кулаке, и всё на лилось мне на платье. Подошла тётя Люба: «Ну, что ты выдоила?», я говорю: «Нет». – «Ну ладно, давай я помогу тебе». Она выдоила нашу коровку, и пошли назад. Я это ведёрко не могу поднять – в нём больше половины было молочка, в этой доёночке. Она: «Ну, ты мне помогай, помогай». Она несёт моё ведёрко, своё, а я держусь за ведёрко. «Ты мне уже помогла, – говорит, – хватит. Теперь я сама понесу». Вот так я начинала коровку доить, а сейчас хоть 10 коров выдою.