Трагедия в Новочеркасске

Для меня Новочеркасск тоже был тёмным пятном до последнего времени. Хотя я, будучи секретарём ЦК ВЛКСМ, конечно, знал об этих событиях. Так же, как и ездил сам в Темиртау, в Карагандинскую область, когда там тоже было молодёжное восстание. Но я должен прямо сказать, сейчас некоторые пытаются себя представить, некоторые, которые в это наше время вышли на кое-какие там высотки политические, что они безупречно были политическими, идеологическими вундеркиндами, чуть ли не с пелёнок. И не они развивались с обществом, а общество в своём развитии подошло к их изначальному представлению. Я вам должен откровенно сказать, что это не так. Я как-то был целиком на стороне власти, подавляющей рабочий бунт, организованный какими-то тёмными силами, как это тогда трактовалось. Так, собственно говоря, я этому, в общем, верил. Но непосредственно я в этом не участвовал, потому что к конкретному разбирательству был допущен только первый секретарь ЦК, Сергей Павлов, он ездил туда с Микояном. А мы просто выслушивали его информацию исключительно с точки зрения мероприятий по подавлению. Он говорит: «Вот эти меры приняли, вот эти, – потому что там уже чёрные какие-то отряды ездят по всей Украине, агитируют. – Нам грозит стихийное рабочее восстание. Вы себе представляете, что это такое? Да, конечно, надо принять все меры. Конечно, весь пафос уходил на местных виновников, которые плохо оборудовали столовую, не хватало стульев для двухсменной еды. Представляете, люди годами стоят в очереди за жильём, особенно мы тут проворонили. Молодожёнам негде жить, молодёжь не имеет возможности продолжить образование. Всё это привело к этому». Пафос был сюда. То есть, в общем-то, мы сами себя, прежде всего, с огромным энтузиазмом, объявляли виноватыми за то, что мы проворонили и прозевали совершенно конкретные недостатки на этом конкретном месте. Кроме того, в советской стране не может быть не только демонстраций, а уж тем более и восстаний, потому что общество трудящихся, разве трудящиеся могут протестовать против своей власти и общества? Это тоже, это всё стереотипы. Он, конечно, это всё думал тоже, но наряду с этим номенклатура всегда с особой – и Хрущёв тоже – с особой остротой и откровенностью принимала концепцию безобразий отдельных на местах и наказание виновников. И пафос Хрущёва, конечно, в этом направлении был. «Этих-то мы, конечно, приостановим и стрельнём, и расстреляем, чтобы не повадно было. Но, товарищи, надо же думать о том, почему это произошло? Вот». Так и Хрущёв. Вот мышление. И я должен про себя откровенно сказать, что, когда я вошёл в роль устойчиво и в комсомольской номенклатуре высокого порядка, я вынужден был и своё критическое сознание во многом урезать и приспосабливать к этой роли. Иначе ты должен уходить, ты не можешь работать. Вот ведь в чём дело. Сейчас я, конечно, оцениваю это по-другому, и моя оценка ничем не отличается от того, как вся демократическая общественность и печать оценила этот эпизод, разобрав всю фактическую сторону – одно из проявлений изуверства полицейского государства. Причём столь же закономерное, как и Воркута, и Магадан, и Сучан, и все зоны. И, с другой стороны, я просто даже преисполнен гордости за то, что рабочий класс, который фальшиво обзывали так и этак, то люмпенами, то гегемоном. Бывший гегемон превратился в люмпена, что, вообще говоря, не очень красиво даже. Что рабочий класс способен был и на эту форму протеста, а не только на какие-то… косвенное гражданское неповиновение в виде пристрастия к алкоголю. Это же тоже…