Вся страна встречает героев. На мавзолее рядом с Хрущёвым

И после этого три дня моя мама что-то вязала, потому что она очень нервничала. Кстати, папа её попросил, чтобы она не летала в это время, потому что он очень за неё переживал. Понятно, что нас стали фотографировать, вокруг появилось какое-то невероятное количество людей. И вот три дня мы папу ждали. Как рассказывал мой дядя – Пётр Романович, – он говорил: «А мы жили, значит, 10 дней при коммунизме». Потому что за ними специально в Узинь прислали самолёт на аэродром, всю семью поселили на каких-то дачах мидовских на Мосфильме. И они жили при коммунизме – всех одели, накормили. Ну, это была фантастика. Нас, естественно, должны были ставить на мавзолее, и мамину семью всю привезли – все две семьи, и мы с мамой. Мне подарили такую потрясающую матроску – мне так она нравилась, необыкновенная. Я на мавзолее стояла в этой матроске, бант на голове – просто красавица. А маме, прекрасно помню, подарили тоже какой-то замечательный костюм. Такая здесь была косичка какая-то. В общем, красота. Нарядили нас – всё прекрасно, всё чудесно. И вот нам сказали, что всё – сначала они приземлились вдвоём. Вылетал сначала Андриян Григорьевич, потом вылетал папа, а приземлились они уже вдвоём. Их встречают во Внуково. Поставили специальную сцену, постамент – там стояло правительство и мы, естественно: я и мама. Ну, вы понимаете, да? Праздник был мой, всё вокруг – для меня. Мама была в таком состоянии, что она не смогла меня усмирить. Я где-то бегала и так далее. Прилетает огромный самолёт. Из этого самолёта выходит Андриян Григорьевич и папа. Идут по этой знаменитой ковровой дорожке, где, если помните, у Гагарина развязался шнурок – это известная история. Они подходят, докладывают: сначала Андриян Григорьевич, потом папа – об успешном выполнении полёта, что они готовы ещё лететь. Пока они летали, их там повысили в звании. Как вы понимаете, за три дня всё моментально стало меняться в нашей жизни – кардинально, совершенно. Папа подошёл ко мне, поднял меня на руки, поцеловал, поставил – и дальше с очень серьёзным, отстранённым лицом стал приветствовать всех членов правительства и так далее. А я так стояла – вроде бы как чужая. Ну, прошло 40 лет. И я вспомнила это папе на каком-то своём дне рождения – он приехал, и я ему говорю: «Да, папочка, ты знаешь, я помню даже очень хорошо, что ты меня как-то поцеловал и как-то так отстранённо стал дальше со всеми разговаривать, а на меня уже не смотрел». Он говорит: «Господи, я когда тебя увидел, у меня слёзы в глазах встали. Я думаю – сейчас заплачу просто, потому что я не знал, вернусь ли я, не вернусь, живым буду или не буду. А ты ещё», – а вот этого я уже не помнила, – «ко мне подошла и так мне снизу: “Папочка, дорогой, ты меня не узнал? Я твоя Наташа”. И я, – говорит, – думал, всё, сейчас начну плакать, это будет… А кругом камеры, люди, журналисты». Поэтому вот такая была трогательная сцена. А потом нас посадили в открытую машину и повезли по Ленинскому проспекту к Кремлю. Причём никого не звали – людей было море. Знаете, как раньше есть такие документальные кадры, когда встречали лётчиков, Чкалова и так далее? Это было то же самое – тысячи людей вдоль всего Ленинского проспекта. Люди были на балконах, на крышах, все приветствовали. Море цветов. Это же был август, они в августе летали. И мы едем на Красную площадь, а потом нас поставили всех на мавзолей, всю семью. Естественно, космонавты там наверху с правительством, с Хрущёвым, а мы с мамой сбоку. Мама вообще ни жива ни мертва, конечно, стояла там – можете себе представить – боялась дыхнуть. А мне было всё прекрасно. И вдруг сверху спускается, так сказать, наклоняется Никита Сергеевич и говорит: «Марина Лаврентьевна, разрешите Наташу к нам наверх сюда пустить». И мама меня так ущипнула, говорит: «Скажи спасибо, я не хочу». Я поворачиваюсь и говорю: «Дорогой Никита Сергеевич, а почему мама щипается?» Он говорит: «Поздно воспитывать, уже всё». И вот я туда попала наверх. Во-первых, оттуда всё так прекрасно видно. Красота невероятная – море людей, все идут с плакатами. Очень много самодельных плакатов: «Поздравляем», «Приветствуем», «Мы вами гордимся». А папа там размахивает руками, всех приветствует. Я стала делать так же, как он. Потом прибежали дети, принесли какие-то две огромные коробки шоколадных конфет. У меня такое ощущение, что до того я шоколадных конфет вообще никогда не ела. Естественно, я съела и папину коробку, и мамину, и свою – постольку поскольку мне тоже подарили. В общем, я очень свободно там себя чувствовала. У нас есть фотографии: я там с кем-то песни пела, потому что демонстрация была долго – часа два, наверное, два с половиной. А потом мы все отправились в Георгиевский зал. И там есть тоже такая знаменитая фотография: я в сандалиях, впереди всех, а за мной – правительство, космонавты, родственники и так далее. Огромный этот зал, но я, видимо, уже устала к тому моменту, поэтому почти засыпала там, у мамы на руках. Так что вот так мы встретили Павла Романовича нашего после первого полёта.