О времени и об его принятии

Понимаете, воспитанный в 30-е годы, я не могу принять то, что сейчас является нормой. Вот вы видели, допустим, встречу Гагарина. Да, ликование, народное ликование. А в те годы таких ликований было несколько. Допустим, Папанин, ледокол «Челюскин» спас папаницев. Ну, это ликование, такое же, как вы видели здесь, точно такое же, если не больше. Чкалов, перелет в Америку Чкалова, уж не говоря о том, что наша пропаганда сделала всё. Стаханов, Паша Ангелина, Мария Гризодубова. Я всё это помню, это было ликование, народное ликование. И это, конечно, воспитывало, что нам всё по плечу. Атмосфера, атмосфера воспитывала, помимо книг. Допустим, рассказ Джека Лондона, ты прочел его в 10 лет, «Любовь к жизни», и на всю жизнь. И потом мог перечитывать несколько раз, но воспитание ты это ощущал на себе. Вот эту любовь преодолеть, доказать, больно? Да, больно. Но преодолеть. Детство вспоминается по-разному, по-разному. И голодное детство, и арест отца, и Эрмитаж, и Петергоф, и Павловск, в особенности. И морские, то есть, и офицеры, морские офицеры. С их белым кителем, белыми брюками, белой фуражкой с кокардой, с кортиком. С парадом кораблей на Неве. Чёрт знает что. И с американскими горками. И, конечно, с впечатлениями от Ленинградского радио. Потому что бабушка с папой уходили в гости, в 8 вечера. Меня клали на постель, на лампу накидывали что-нибудь, и включали радио. А по радио в 9 часов была литературная передача. И я под эту передачу засыпал. Но какие были передачи! А какие там актеры читали стихи. Допустим, там, ну, сейчас не вспомню фамилию, забыл. Но понимаете, это был литературный язык, какой был, а какая интонация. И, кстати говоря, камерный хор тоже был построен на интонации, доверительной интонации, это очень важно. Яхонтов, вот, стихи читал, Пушкина. Ну, что говорить? Знаете, было богатство, богатство. Уж не говоря об опере. Ну, нас водили, школу же водили. И в театр, и в оперу, что вы, конечно. И здесь в Москве тоже водили. Школу водили обязательно. И «Периколу», и «Мадам Бовари», и… забыл, французская была тоже пьеса, Закржевский играл, филиал Малого театра. Тогда была одна мода, и то, что сейчас является модой, тогда считалось неряшеством, мягко говоря. Вот вам и пример. Вот я иду по улице и вижу, как там, допустим, одет юноша или девушка. В те годы это было бы чудовищно. Закономерно ли это - закономерно. Но для человека, который был воспитан в большей аккуратности, сейчас кажется неряшеством. То же самое можно перенести и на моральные вещи. То, что раньше казалось само собой разумеющимся, сейчас кажется: «Боже, да он ещё вот это, о-о-о». Это не современно. Но как я понимаю, не всё новое означает лучшее, чем хорошо забытое старое. Вот композитор Рубин был для меня образцом той эпохи, при которой, вот он - порядочный человек. Мало того, что он много знал, много видел, особенно знал то, что из той эпохи, из прежней. Допустим, он был знаком с таким человеком, как Ламм, который был редактором произведений Мусоргского, понимаете? Это вкус другой. Допустим, то, что сегодня. Вот сегодня, на концерте, я иногда слушаю, допустим, пианист сыграл. И пианистическая публика, для меня всегда была более образованной публикой. Потому что на эти концерты ходят, ну, я бы сказал, сливки публики. И вдруг я слышу, при паскудной игре, аплодисменты. Это что означает? Что публика стала, вкус музыкантский не развита, что она приемлет всё. Я не видел, чтобы публика вставала и уходила с концерта, любого. А иногда бывает, слушаешь, господи, ну, слушать нечего. Тем не менее слушают и аплодируют. На симфонических и фортепьянных вечерах, это элита публики, и вдруг, плохой игре - аплодисменты. Ну, думаю, что ж поделать? Апогей прошел, двигаемся к перигею.