Карибский кризис

Я прочитала в мемуарах отца. И потом, после, конечно, когда уже он был на пенсии, как раз на эту тему он немножечко рассказывал, что, конечно, это была страшная ситуация. Но тут нужно тоже понять ту ситуацию и его психологию. Он считал и всегда очень гордился этим, что, скажем, в эти годы, когда он был у власти, государство набрало какую-то мощь, мы стали, если не сильнее, то вровень с Америкой, а в какой-то момент их и обогнали в смысле космических всяких дел и прочего. И его это, и… Поэтому, когда сейчас говорят: «Вот как он мог? Он там то…» – он по-другому видел мир. Да и мир в этот момент был другой. Сейчас мы можем уже говорить, к чему это вело и к чему это привело – к жутким, конечно, вещам. И поэтому это решение, которое он принял – поставить эти ракеты на Кубе, – у него… Да он это не один раз, вот это как раз он при мне говорил, скажем, на даче в Крыму: «Как это так, через сколько сот километров Чёрное море, там базы американские нацелены на нас. Какое они имеют право?» Значит, вроде бы внутренняя логика – значит, и мы можем. И вот уже как продвинулись силы социализма: уже и Африка. И он много раз как раз на эту тему рассуждал: «Вот в Африке сколько стран, и вот как это всё захватывает мир, в Азии». А тут вдруг появилась Южная Америка. Хотя, правда, надо сказать, что, когда это всё возникло, ведь Фидель тоже не сразу выбрал себе этот путь. Всё было довольно шатко, но это лучше расскажут те, которые ближе. Так что в момент Карибского кризиса я уже жила в этой квартире, так что я с отцом непосредственно каждый день не виделась, хотя мы виделись по воскресеньям, безусловно, обязательно. И частенько так. И вот я вам говорю, моё воспоминание: звонит его прикреплённый и говорит: «Радочка, выходи вон на уголок, сейчас я за тобой подошлю машину, Никита Сергеевич освободится». Он приглашал в Большой театр. Не вышло – мы поехали. Ничего, никаких разговоров, естественно, на эту тему. В театр он ездил часто, ничего в этом необычного не было. Большой театр он очень любил, особенно оперу. Часто меня тоже звал. И только потом, уже через сколько лет, я узнала о том... А ситуация в Москве была очень отличная от той, как описывают американцы у себя. Там у них всё, наверное, потому что и общество наше-то другое было, отличное ещё очень в этот момент. Там они все были в состоянии паники, тревоги, готовились в убежища и так далее, и так далее. У нас никто ничего не знал. Москва была совершенно спокойна. Никто ничего не знал. Это, между прочим, очень действенное средство – не знаешь, и всё тут. Поэтому уже потом я прочитала, что он даже какую-то ночь не ночевал дома, ночевал в Кремле, считая, что вот-вот может что-то разразиться. Потом они даже для того, чтобы американские корреспонденты не передавали, что всю ночь в Кремле горели огни, чтобы этого не было видно, уехали. Кстати, на эту дачу в Огарёво, в которую приходили сейчас все эти… Там уже заседали. Заседали с утра до ночи. Что любопытно, мне говорил Сэлинджер, который был в тот момент помощником президента Кеннеди по печати и очень близким ему человеком, и очень многие вещи знал. В том числе участвовал в передаче такой секретной переписки между Кеннеди и Хрущёвым по разным инстанциям. Вот Никита Сергеевич в своих мемуарах этот вопрос обошёл. То ли сознательно, думаю, что, может быть, сознательно, просто как человек дисциплинированный. Я считаю, что секретные переписки, может быть, даже сейчас нельзя. Тогда ему нельзя было сказать. Он как-то написал, что это шло через посла. На самом деле это шло вот такими путями неформальным. И вот Сэлинджер, рассказывая мне, что готовится вроде к изданию этой переписки Карибского кризиса, говорил, что такой переписки не существует больше между двумя деятелями такого ранга. Настолько она со стороны Хрущёва совершенно нестандартна, откровенна и такая человеческая. Поэтому очень любопытно эти письма почитать. Наши тоже вроде говорят, что собираются опубликовать, но не знаю.