Паралич

Вот они, значит, стоят возле Сталина, который лежит неподвижно, и даже они боятся подойти. Вызвали врача, профессора Лукомского, которого я не то, что хорошо, но во всяком случае как-то знала – светило медицины, ну, представляете себе. Но так как он знал, что другое светило, скажем, Виноградов – замечательный человек, который и лечил Сталина, и он моего и отца лечил, и маму, просто я его знала, просто милый, хороший человек – что он уже сидит в тюрьме, то, естественно, этот Лукомский, когда его в такой ситуации вызывают и говорят осмотреть, то он просто даже боится взяться за руку, чтобы пощупать пульс и понять: что же произошло. Ну, там, с подталкиваниями, с какими-то ободрениями – ну, представляете себе это всё, ну, это, конечно, какой-то трагический фарс – он всё-таки осматривает, и все они убеждаются, что у него паралич, не действует рука, не действует нога, он без сознания. Ну и тогда, значит, уже вызывается какая-то бригада врачей, всё начинается. И устанавливается дежурство. Значит, какие-то дни там дежурит Берия с Маленковым, какие-то дни Никита Сергеевич вместе с Булганиным. Для чего? Тоже это же всё забывается очень быстро – для того, чтобы следить: как врачи, как обслуга, как что. Ну, кроме того, конечно, просто посмотреть, что же происходит, каково развитие событий. Но страна ничего не знает, народ ничего не знает. И я тоже. Отец приезжал на дачу. Вот я там жила с маленьким ребёнком по своему расписанию – в 6 утра вставала, кормила, в 12 и далее, и так далее. И, в общем, была связана вот этим всем. И он, собственно, был моя единственная компания в это время. Потому что приезжал мой муж, который в это время уже работал в «Комсомольской правде», заведовал отделом, по-моему, или корреспондентом, и он очень часто приезжал вместе с отцом в целях, чтобы не гнать лишнюю машину. Ему, значит, звонили, они вместе приезжали ночью, он тоже дежурил в газете. Вот и всё – ночью они приехали, утром они уехали. Я целый день одна, с одной замечательной сестричкой, которая мне помогала, поскольку ребёнок у меня был очень больной, с которой мы, с женщиной этой, подружились на всю жизнь до сих пор. И вот мы вдвоём с ней, с этой Галей. И ничего не знаем, ничего не знаем. И только я утром встану, спрашиваю: «Никита Сергеевич здесь, уехал?» – там тоже кого-то из подавальщиц, Зоя там была такая, хорошая очень девушка. «Да, – говорит, – вот, он уехал». В какой-то день она мне говорит: «Вы знаете, вот он где-то часа в два-три…» Ну, в общем, поздно ночью он приехал, лёг спать, а потом его срочно через полтора часа вызвали. Ну, всегда я в полном неведении и уверена, что Сталин, как всегда, функционирует. Но уже какое-то необычное событие, какая-то тревога внутренняя. И потом утром, в этот же день утром, мы с этой Галей слышим по радио то сообщение, которое было передано на всю страну, что «товарищ Сталин тяжело заболел» и так далее, и так далее, и так далее. Ну и вот прошли эти, я уж не помню сколько это было дней, таких вот дежурств, пока всем этим членам президиума тогда стало ясно, что дело безнадёжное. Он вспоминает, что… Конечно, это были жуткие, тяжёлые часы для него. Он очень искренне это всё переживал. Вот видите, насколько он, вот ваш вопрос, но он всё-таки, как это сегодня ни звучит ни странно и ни чудовищно, но верил в этого человека, как это он был для него каким-то не просто символом, но и человеком, которому он верил. И он переживал, но вместе с тем, конечно, зная весь расклад сил и зная, что за люди рядом и всё, он просто очень боялся Берии, просто боялся Берии, конечно. И пытался как-то продумать какие-то ходы, которые можно сделать. И как раз возмущался и потом возмущался, и удивлялся поведению этого человека. Конечно, он его много лет знал. И знал, что он по натуре своей циник, предатель, просто коварный человек. Но тем не менее, всё-таки удивлялся, как он вёл себя в эти трагические минуты. Ну и действительно, для нормального человека и для нормальной психики это удивительно, потому что когда Сталин терял сознание – а он практически все эти дни пролежал без сознания – он вслух, не стесняясь их, начинал его поносить, ругать и в чём-то обвинять. А в тот небольшой момент, когда Сталин вдруг пришёл в сознание – какой-то был небольшой промежуток – он тут же упал на колени, стал целовать его руки, говорить обычные слова, как он его любит и так далее, и пятое-десятое.