Суть конфликта Хрущёва с Мао Цзэдуном

Понимаете, Хрущёв был человек, в общем-то, искренний, несмотря на то, что он был политиком. И взаимоотношения его с Мао Цзэдуном они строились очень по-разному. То есть исходным Хрущёва во взаимоотношениях с социалистическими странами было понятие помощи. Он считал, что все эти страны – это составляющие мировой революции, которая приведёт к мировому коммунизму. Мы должны исходить из этого понимания нашей революции и что мы все, собственно, единая семья. Так же, как когда-то Российская компартия была одной из секций Коминтерна. И почему некоторые историки считают, что Сталину не придавали большого значения. Председателем Коминтерна был Зиновьев, а Сталин был председателем одной из секций. Также и Хрущёв, в общем-то, глобально мыслил нас как единую семью. И также он относился и к Мао Цзэдуну. Но в личных общениях, явившись первый раз в 1954 году, как говорится, с открытой душой, он начал внутренне, может быть, интуитивно понимать, что здесь что-то всё не так просто, и здесь появились первые сомнения. Не трещины, сомнения. Трещины появились – это как результат XX съезда. Там и китайцы, и албанцы понимали, что после разоблачения Сталина всех руководителей сбрасывают в этих странах, они хотели удержаться. И тут было всё что угодно. А вот о таком одном моменте с Мао Цзэдуном я хочу рассказать. Не помню, когда это было – в 1954 году или в 1958, но ещё когда отношения были хорошие. У Хрущёва была проблема освоения Сибири. Он считал, что вот там заложены те богатства, которые выведут нас к коммунизму на первое место в мире. Но людей нет. И целину как-то удалось с огромным трудом освоить, а Сибирь не освоишь, не хватает людей. И он придумал, что туда можно пригласить несколько миллионов китайцев. И поехал он туда. Здесь у нас все согласились, всегда все соглашались с идеей первого. И он в разговоре с Мао Цзэдуном затронул речь, что вот у нас, так сказать, мы братские страны, единые, может быть, так сказать, я помню, когда работал, у нас было много китайцев в Донбассе, может быть, китайцы пришли бы, и мы бы совместно осваивали сибирские просторы. Нам повезло дважды в то время. Мао Цзэдун при первом этом разговоре сказал нет. Он сказал: «Вы знаете, у нас Китай, у нас всё время белые эксплуатировали, европейские. Мы будем рассматривать это как колониализм. Китайцы никогда не согласятся на то, чтобы идти работать на вас». Хрущёв сказал: не согласятся – значит, жаль. И они разошлись. На следующий день Мао Цзэдун передал, что они рассмотрели у себя и согласны на то, чтобы китайцы поехали осваивать Сибирь. Хрущёв говорит: «Я подумал, чего говорит он вначале не согласился и вроде всё правильно объяснил, это гордость народа, нации, а тут он вдруг согласился. Тут мне пришла в голову мысль: ну хорошо, два миллиона китайцев, пять миллионов китайцев, а потом китайцы-то будут в Сибири, а потом чья Сибирь-то будет». Я, говорит, на следующий день пошёл туда и сказал: «Уважаемый товарищ Мао Цзэдун, мы решили, что вы правы. Дружба народов», и отказался. То есть вот это вот, мне кажется, был первый шаг, когда он эту интернациональную дружбу спустил на ступеньку ниже национальных интересов и понял, что отношения с этим человеком нельзя вести полностью в открытую. И потом следующее решение это было уже более позже, когда он отказался от передачи секретов ядерного оружия. Это был драматический момент, но это уже было несколько позже. Он предложил сначала передать секреты ядерного оружия, это одновременно была и бомба и ракета. А потом ракету им оставили, а по бомбе сказали, что мы не можем этого сделать. Это был большой скандал с Мао Цзэдуном. Ну, а дальше это развивалось всё дальше и дальше. Хрущёв понимал, стал понимать, что это всё идёт вокруг линии Сталина, удержания Мао Цзэдуна у власти. Но он относился, в общем-то, к этому делу спокойно, вообще считал, что в истории взаимоотношениях стран это главное – время. И он говорил, ну кончится, уйдёт Мао Цзэдун, в конце концов, когда-то эти отношения установятся. Конечно, было очень обидно, когда его лично обвиняли в том, что он источник вот этих наших трений с Китаем. Это было одно из главных обвинений в 1964 году. И потом он уже говорил: «Ну, вот вы видите, нет меня, а отношения лучше не стали».