Недопонимания между Хрущёвым и художниками

Ну, вы знаете, здесь мне трудно высказывать свою точку зрения. Я соглашусь с моим другом Эрнстом Неизвестным, который считает все эти совещания просто хорошо спланированной провокацией. Ну, как у нас сейчас говорят, против перестройки, против изменения. Ведь как строилась эта схема. Никита Сергеевич, ну, скажем, к нему приходил Ильичёв, Андропов, Суслов, многие другие: «Никита Сергеевич, что у нас делается?» Представьте себе, абстракционисты, писатели-несоцреалисты, музыканты, вот они сейчас подрывают наш социалистический строй. Они делают то, что нельзя делать. А в Венгрии с чего началось? Я уже об этом говорил. Кружок Петёфи, а дальше стрелять начали. И у нас может этим кончиться. Вы должны принять эти меры. Хрущёв, как вы помните, особенно обрушился на всех в конце. Это конец 1962 год, 1963 год, когда дела пошли хуже, он был раздражён, он боялся, что это не получается. И все давили. Причём давили на него, уже человека стареющего, раздражённого, и подыгрывая его личным вкусам. Например, говорили, джаз нужно запретить. Хрущёв терпеть не мог джаз, он любил оперу, он любил народные песни. Ему говорили: «Правильно вы не любите. У вас чисто марксистский подход. И марксизм этого не должен допустить. Абстракционизм – это проникновение буржуазной идеологии сюда. Вам не нравится? Да правильно вам не нравится. А кому это нравится?» Это говорили не только Ильичёв, это говорили и художники, и артисты. И Хрущёв приходил и, возбуждённый, начинал доказывать, так же, как объявляя о том, что повышение цен он хотел сказать сам, и здесь он хотел эту истину донести сам. Именно потом он понял, видимо, в одном этом случае, он очень серьёзно ошибался. Но тогда он пошёл на эту борьбу. Это не всегда удавалось. Иногда это удавалось, но эти провокации не проходили. То есть вокруг этого отношения происходила непрерывная борьба. Причём Хрущёв, кроме его личности, он втягивался в борьбу внутри, скажем, Шолохов и Симонов, где один доносил на другого. Эренбург и кто-то ещё, скажем, каждый из них приходил, каждый друг на друга где-то писал доносы. Кто-то как-то обращался. Кочетов приходил в ЦК и говорил: «Вот вы знаете, здесь то-то пишется. В конце концов это проникновение буржуазной идеологии в наше социалистическое общество». А Хрущёв был человек, в общем-то, не любящий заниматься внутренней идеологией. Если речь шла о жирности молока, он всё знал сам. А здесь он полагался на этих людей. И если этим людям удавалось его выступить в бой, то он уже, заведясь в полемическом зазоре, мог наговорить то, о чём мы сегодня читаем во всех произведениях и за которые мне просто стыдно, но нельзя их отвергнуть. Наверное, наиболее объективно всё это описано, я много читал, всё объективно у Солженицына, у Александра Исаевича, в его добавлениях «Телёнок, который бодался с дубом», там он как-то пытается обе стороны показать. То, что остальные, скажем, и Вознесенский, и все они с одной стороны с таким надрывом всё рассказывают. В общем, неприятная такая история. Хотя, с другой стороны, Хрущёв гордился очень тогда, что он поддержал «Ивана Денисовича». Он много любил рассказывать, что как ему принесли «Синюю тетрадь» Казакевича, это там олень не в разливе, как выступал Суслов на Политбюро, на Президиуме ЦК и говорил: «Как можем пропустить это произведение, если там Ленин говорит Зиновьеву “товарищ”? Как он может это говорить?» Хрущёв посмеялся и сказал: «А как он должен ему говорить? Будущий враг народа?» Ну, видите, то есть были разные вещи.