Конфликт Артузова и Ягоды

А директивы Сталина, о которых я вам скажу, какие были, Артузов этого не мог знать и не знал, потому что иначе бы, если бы он увидел эти директивы, он, может быть, раньше понял бы это дело. Он был привлечён, будучи работником секретного оперативного управления, при переходе в иностранный отдел он был привлечён сознательно Ягодой к тому, чтобы он приложил руку к этим делам. Ему поручили группу там и два-три человека беднейших, как представлялось это экономическим управлением, соратников Рамзина. Он начал вести дело и сразу по делу, а они… А они уже были начаты эти дела, уже был следственный материал. Он, когда с этим ознакомился, он увидел – он же опытный следователь был – он увидел какие-то явные нестыковки, несоответствия, несовпадения показаний. И уполномоченный экономического управления, который ему докладывал, не мог ответить, объяснить: почему это оставили? Почему это не разъяснили? Почему этим не занялись? И через некоторое время он тоже пошёл к Ягоде и доложил, что, дескать, сомнительные показания, хотя и признание сомнительное – противоречия. Того они… Ягода воспринял это как фельдфебель. «Что?!» – реакция была самая возмутительная. «Вы подкапываетесь! Вы хотите дискредитировать линию ГПУ!» Доложил это Менжинскому, и Менжинский, который очень уважал Артузова, под подсказки Ягоды, который не симпатизировал по целому ряду мелких личностных причин – зависти, между прочим, потому что Артузов получил орден Красного Знамени раньше, чем Ягода, Артузов имел авторитет как оперативный работник, а Ягода не имел такого авторитета, он был администратором в основном. Менжинский стал упрекать Артузова, что он идёт не в ногу с принятым курсом, и что, так сказать, наш курс вы не придерживаетесь, вы не понимаете задачи. Артузов воспринял это очень болезненно и ответил на это так: что я всей своей жизнью, всей своей чекистской работой показал, что я честный и принципиальный работник. «Ещё такие упрёки, такое недоверие не позволяет мне оставаться на этой работе, Вячеслав Рудольфович. Мы с вами проработали 10 лет блестяще, рука об руку, на больших делах, большое дело делали с вами в борьбе, а сейчас, при такой постановке, да ещё и при том, что я член коллегии, я не могу оставаться на этой работе. И прошу вас, Вячеслав Рудольфович, освободить меня от работы в органах ГПУ». Вот это мне известно. Что потом было? Потом было наверняка то, что его отстранили от этих дел, и Менжинский, всё-таки глубоко уважая этого человека, как вы сами понимаете, они работали дружно, и они были очень сходны по интеллекту, по развитию, решил передвинуть Артузова на работу по внешней разведке. Ну, а сами вы понимаете, что внешняя разведка, она, конечно, отклонялась от этого дела, от внутренних дел, тем более что Артузов работал в основном по линии КРО и особого отдела в секретном оперативном управлении. Он не касался экономического управления. Хотя Дзержинский, когда был, он давал ему поручения, связанные и с военной промышленностью, отдельные поручения как инженеру. Вот это я вам могу сказать точно, определённо. Это мною исследовано. Но он не был тем человеком, который бы сказал: «Я всё это разоблачил и вижу, что у вас здесь всё враньё – я с этим не согласен». Такие были люди из той же когорты Артузова: Ольский, Воронцов, Мессинг. Они закончились тем, что о них доложил Ягода в Центральном комитете, что это гнилые интеллигенты, которые потеряли чувство классовой борьбы, которые разложились в политическом смысле и не способны вести ту работу, которая в условиях обострённой классовой борьбы, по теории Иосифа Виссарионовича, что по мере роста социализма классовая борьба должна обостряться, – их выгнали.