Уничтожение нефтяных промыслов, чтобы не достались врагу

Ну, пока я добрался до нефтяных промыслов, меня ищут – Каганович ищет. А Каганович был членом военного совета южного фронта. В этот военный совет входил и Корнеец, бывший председатель Совета министров Украины, и затем Иосифьян, или что-то вроде того, фамилия такая, адмирал, очень хороший, толковый мужик. Но он там попал под бомбёжку в Туапсе, и ему оторвало руку и повредило ногу. Каганович говорит: «Вы начинаете уничтожать». Я говорю: «Я уже дал команду». «А какое вы имели право?» Я говорю: «Имел право по простой причине – потому что я вижу, что у меня времени не хватит на уничтожение промыслов, и мне Сталин сказал, какие меры будут приняты в отношении меня. Так что мне терять нечего было». Но самое главное – выполнить то, что требуется для того, чтобы немцам не дать капли нефти. Он потом на следующее утро, они уже перебрались в центр нефтяной, в ХДЖ, и он начал меня там ругать, почему я, значит, без ведома Будённого, без ведома штаба приступил к уничтожению. Я объяснил. Тогда он решил пойти посмотреть несколько скважин. И стал бросать в скважину камни, а камни летят, летят, летят и только через несколько секунд падают на железобетон. И он говорит: «Разве это можно? Разве это уничтожена скважина?» Я говорю: «Лазарь Моисеевич, вы же не нефтяник, мы-то сразу проработали, у нас свой институт был создан по уничтожению». Короче говоря, через день вдруг мне сообщают, что в Кабардинке, это недалеко от ХДЖ, от центра нефтяной промышленности, немцы уже обстреливают. Это всего 4–5 километров. А я до этого, поскольку уже команду дал, и Будённый, и Каганович, мы уже скважины уничтожили. Осталось нам взорвать электростанции и компрессорные. Это пустяшное дело, потому что давали динамит или другие виды взрывных веществ, нажимали кнопки – и всё летело вверх. Под электростанцией, уже когда войска уходили, а мы ещё под обстрелом немца, уничтожали последние остатки, и в последнюю очередь – электростанцию, которая питала электроэнергией не только нефтяные. Значит, когда мы взорвали электростанцию, я со своими товарищами, с партизанами, пошёл в горы. Партизаны остались недалеко от ХДЖ. Задача их сводилась к тому, чтобы не давать немцам восстанавливать промысла. А мы пошли — там 8–9 человек — по Кавказскому хребту. Естественно, не по хребту, а по равнинам около этого хребта. Шли мы восемь дней. Нас похоронили. Сообщили в Уфу, куда я эвакуировал наркомат нефтяной промышленности; мне было поручено, и я семью туда перебросил, и сообщили о том, что Байбаков и его товарищи погибли смертью храбрых. А через два дня мы появляемся в Туапсе, и из Туапсе сообщили в Уфу, что Байбаков и его товарищи воскресли, и поехали в Грозный — это второй этап нашей деятельности, потому что немец уже подошёл вплотную. В Грозный даже часть скважин нам пришлось тоже уничтожить, и в четырёх или пяти километрах от Владикавказа остановили его, а потом отбросили. Сталин дал четыре дивизии из Западной Сибири — из Сибири; они по Турксибу, по Каспийскому морю через Махачкалу высадились и стали лупить всех отступающих, задержались на Терском хребте и затем отогнали немцев до Моздока. Но этим не кончилась война.