Олег Ефремов и его уход из «Современника». Наши спектакли без Ефремова

Жёсткий. Возможно, он был человеколюбив, как это у классика: «Люблю Отчизну я, но странною любовью», — читал Михаил Иванович Царёв. Нет, Олег Николаевич при всём своём недюжинном таланте обладал ещё и талантом после смерти Сталина объединять людей. Первый человек, не по решению отдела культуры горкома партии, не по решениям отдела агитации и пропаганды ЦК, а просто взял и объединил вокруг себя людей. Кто-то был его учениками, кто-то сочувствующими. Меня он подобрал: я был самым зелёным среди них. Покойный Алёша Аджубей учился в школе-студии МХАТ с Ефремовым на одном курсе, там кровью расписались и так далее. Когда Ефремов привёл меня на день рождения, он сказал: «Ну ты, Зеленый!» Мало кто решался поддерживать мою первую студию, но Алёша стоял до последнего. Уже оформленный в художественный театр, я, по-моему, был оформлен как директор театра. Мы ещё тогда были на Маяковского. Там когда-то играли и еврейский театр, и театр эстрады — всё вместе, хотя не совсем вместе, это шутка. Олег Николаевич пришёл несколько подшофе на заседание коллегиального управления театром «Современник», где было человек шесть или семь, и сказал с некоторой ненормативной лексикой: «Ну что, ля-ля разводите, а Лёлик уже дал согласие въехать в мой кабинет». Я, не из робкого десятка, сказал: «Стоп. Кто сказал?» Но не получилось замахровить это всё, и я настоял, чтобы спустились вниз, сели в мою машину и поехали. Человек этот справедливости ради сказал: «Нет, это неправильно». После этого с Ефремовым мы не разговаривали два года. Он работал в художественном театре, поднимал его, возрождал, не слишком стремительно, но это были хорошие годы, первые десятилетия. Если серьёзно, в 2000 году, когда Олег Николаевич умер, Царствие ему небесное, в зрительном зале художественного театра было максимум 42 процента. Но мы помирились: умер наш учитель Василий Осипович Топорков, стояли в карауле, и Сергей Фёдорович Бондарчук сказал: «Ну вы дураки, хоть перед памятью этого учителя…» Олег попросил прощения, я пустил слезу, он пустил слезу — и помирились. Думаю, были минуты сомнений, ведь самые успешные актёры этого театра — Евстигнеев и я — не пошли с вождём, остались без него. Дальше — когда серьёзный мандарин сказал: «Чего ты предлагаешь, Волчек? Она баба, еврейка, не член партии», я ответил: «Нет». Всё это были шаги восстановления рабочей и художественной формы в театре «Современник». Последний спектакль Олега Николаевича — «С вечера до полудня» — не самый знаменитый, а уж «Чайка» тем более. С утверждением Гали мы берём группу из Вахтанговского училища: Райкин, Поглазов, Сморчков, Валерка Фокин, Маша Неёлова, Марина — и пошли с ними «Валентин и Валентина». Успех был настоящий. Потом «Эшелон» и поставленный Валеркой Фокиным Вампилов, немного подобных ударных спектаклей, ещё «А поутру они проснулись» Шукшина. Завершалось это «Восхождением на Фудзияму» — пьеса Айтматова и Мухамеджанова. Тогда стало ясно, что кому-то придётся приносить жертвы в этом взорвавшемся театре. «Балалайкин и Ко» Георгия Саныча Товстоногова тоже внесли свой вклад. Всё это привело к тому, что мне проложили путь к серьёзному человеку — генералу армии, первому заместителю, председателю КГБ. Его сын был моим поклонником, и он хорошо ко мне относился. Тучи рассеялись. Мы работали ещё несколько лет, до 1983 года, когда я перехожу из театра «Современник» в Московский художественный театр. До этого я по своей воле стал директором и по своей воле перестал им быть.