О том, как для Раневской важны были роли

Был такой знаменитый в Америке фильм «Уступи место завтрашнему дню», сентиментальный-сентиментальный. Как разлучили стариков, и так далее, и так далее. А она всё время искала для себя… Она всё время занималась и искала для себя… У неё была жажда играть, она жаждала играть. Она играла анекдоты, она просто… Как она играла, когда Таирова, Таирова, театр закрыли, и как она пришла к этой армянке-доктору и плакала. Та спрашивает: «Почему ты плачешь?» — «Да мне жалко». — «Кого жалко?» — «Жалко человека, жалко, что его…» Да, она искала роль. Я говорю Кириллу: «Вот есть авторша, есть такой сюжет, после «Мечты» тебе это будет неинтересно». А он мне сказал: «Идиот! Это грандиозно, это всемирная история, всемирная». Он со своей феноменальной способностью, это его грандиозный талант — видеть сиюминутное, то, что ранит сердце сегодня. Он это чуял. Любую глупость мог превратить в событие. Вот я играл доктора, который приходит к старикам… Старики живут раздельно, появляется доктор, Плятт сопротивляется, издевается над ним. Он засадил это в мою судьбу так, что я сходил с ума, он меня обижал. Я кричал ему, спорил, а он превращал любой эпизод в вечность. Она должна была ранить сегодняшний день — и он это умел чертовски здорово. Она хотела, чтобы Ромм ставил это, но он не хотел с ней работать. Потом она попробовала с Боре Щедриным, ему не понравилось. И вдруг появился Эфрос. Она пришла, посмотрела, ей не понравилось, но потом пригласила его к себе познакомиться. Он умел обольщать, ей очень понравился. Когда они начали сочинять «Тишину», она вошла в процесс полностью, ругалась, потому что круги на сцене всё время оставались, ничего не менялось. Стоял большой шкаф с велосипедами, барахлом, сундуками. Она увидела велосипеды и сказала: «В первый раз вижу совокупляющиеся велосипеды». Ей это очень не нравилось. Я помню, когда она жила у своих детей, они старались, чтобы она не мешала, а она всё время хотела сделать хорошо и ляпала что-то наотмашь. И на этом было грандиозно построено. Была сцена, когда к ней пришли дамы играть в бридж, Эфрос посадил её вперёд. Старик звонит, она разговаривает с ним: «Это ты? Как себя чувствуешь? Ты ешь хорошо?» — интимно. — «Гуляй, гуляй, я тебя умоляю». И вдруг она говорит: «Нет, я категорически не могу». Он её выдвинул на передний план, а она отвечает: «Я не могу при всех это говорить, я не буду». — «А где будете?» — «Вон там». К самой стенке. И она это делала грандиозно, совершенно.