Начальник следственной части

Потом я, когда уже сам был арестован, и тоже прошёл и через Лубянку, и Лефортово, и Бутырки, встречался с людьми, которые с ним там встречались, конечно. Особенно запомнилась мне встреча с начальником следственной части Лефортово. Шёл допрос, как всегда ночной, мой следователь был чуть постарше меня — это было в сорок втором году, мне тогда уже 22 года было. Вдруг открывается дверь, и быстрыми шагами входит чекист со значком — тогда, не помню, 10 или 20 лет ЧК отмечали — с орденами. Уже начинавший седеть, худощавый, с острыми такими чертами лица. И особенно поразили его глаза, его взгляд. Мой следователь вскочил сразу, заорал: «Встать!» Хотя я и так всё время перед ним стоял — сидеть не разрешали. И отрапортовал: «Товарищ начальник следственного отдела, следователь такой-то ведёт...» — «Да ладно, ладно, садись», — сказал вошедший. «Кто это у тебя здесь?» Мой следователь улыбнулся и сказал: «Это, между прочим, твой хороший знакомый». Вошедший глянул на меня, подошёл и пристально устремил на меня свой взор. Я не могу передать этот взгляд — прямо в душу проникающий, как бы гипнотизирующий, выворачивающий. Всё. Первая мысль у меня сразу была: какое счастье, что я не к нему попал на следствие. Посмотрел на меня несколько секунд, отошёл и сказал: «Если я кого-нибудь хоть раз вижу — я на всю жизнь запоминаю. Этого человека я ни разу не видел. Гарантия». Следователь улыбнулся и говорит: «Да, его действительно ты первый раз видишь. Но уж его папашу ты хорошо знаешь». — «А кто это?» — «Да это сын Постышева». — «А-а! Сын Постышева? В какой ты камере сидишь?» Я назвал номер камеры. — «Ты смотри, совсем немного не угадал. А твой отец вот в такой-то сидел. Ну как, признаётся?» — «Да ничего не признаётся. Запирается». Подошёл ко мне. Я был в военной гимнастёрке со вспоротыми петлицами. Двумя руками крепко ухватил меня за воротник, притянул к себе и снова посмотрел. Страшный взгляд. Я сразу почувствовал, что сила этого взгляда может сломить человека. Вот попади я к нему — потерял бы волю. По отношению к своему следователю я чувствовал, что сильнее его. А тут — с ненавистью. И вдруг он тихо, но отчётливо спрашивает: «Ты честный?» — «Да, честный», — тихо ответил я. — «Большевик?» — «Да, большевик». Опять этот взгляд. И вдруг как затрясётся: «Ненавижу вас! Ненавижу!» Несколько раз повторил с ненавистью. И взгляд — жжёт. И вдруг как толкнёт внезапно — а я не видел, сзади стояло низкое кресло — я через угол этого кресла перевернулся и затылком ударился об пол. «Встать!» — заорал начальник следственной части. У меня ещё искры из глаз, а кормили-то тогда известно как. Уже сил не было. Попытался встать — сразу не смог. Но это его только обрадовало: «Смотри, я его бить ещё не начал, а у него уже ножки трясутся! Слизняк! Что ты с ним возишься? Кончать надо! Разве с таким хлюпиком нужно разводить церемонии? Вот его отец — действительно кремень был. Твёрдый орешек. И того мы в бараний рог скрутили!» — выругался матерно. — «Что ты возишься с этим сопляком? Заканчивай, заканчивай», — повернулся и вышел. После этого я подумал: вот в чьих руках побывал мой отец. Один взгляд, одна минута встречи — бить-то он ещё не начал, но уже было ясно, в каких руках находился мой отец.