Конфликт с Кагановичем

Отца с Украины перевели в Куйбышев — секретарём Куйбышевского крайкома партии, тогда ещё Куйбышевский край существовал. Был он там недолго. Его избрали депутатом Верховного Совета СССР от Куйбышевского городского избирательного округа. К этому времени он приехал в Москву на первую сессию Верховного Совета СССР — перед самой сессией, потому что, насколько я помню, перед ней был пленум ЦК партии. Я в то время под Москвой служил лётчиком-истребителем. А у отца в Доме правительства была маленькая квартирка — поскольку он, как кандидат в члены Политбюро, часто бывал в Москве. И вот я приехал к нему, когда он только вернулся из Куйбышева. Прошло буквально два-три дня, и он мне с улыбкой говорит: «Ну, будем опять вместе жить. Как будто бы переводят меня в Москву». — «Как в Москву? Что?» И Павел Петрович рассказал: были они у Сталина, сидело довольно много членов правительства, был общий разговор о предстоящем пленуме, сессии Верховного Совета, и вдруг Сталин обращается к отцу: «Ну как, Павел, не надоела тебе твоя ссылка?» Отец ответил: «Надоела или не надоела, а куда партия послала, там и работать надо». Сталин немного подумал и, как бы вслух, ни к кому не обращаясь, сказал: «Дела, вроде, в Куйбышеве у тебя идут неплохо, урожай собрали хороший. Может быть, переезжай в Москву. Как ты смотришь, если тебя заместителем Молотова по советскому контролю сделать?» Отец говорит: «Ну что ж, я не возражаю. Работа самостоятельная, интересная». Сталин: «Ну как? Против? Нет?» Никто не высказывается. Ну, в то время уже против Сталина никто не высказывался. Он сказал: «Ну, поговори с Вячеславом Михайловичем. Если сойдётесь — будем считать дело решённым». Вот такой был разговор. У отца, конечно, поднялось настроение. Но приехав через день, через другой, я сразу вижу: дома у матери и у отца — совсем другое настроение. Спрашивать сразу, что и как, было неудобно. Но через некоторое время мать подошла и тихонько, чтобы отец не слышал, рассказала. Оказывается, за это время уже была встреча — в основном с Кагановичем, но началось всё с Ежовым. Ежов сказал отцу: «Слушай, нам теперь вместе работать, надо поговорить». — «Ну, давай поговорим». — «Да нет, не здесь и не только здесь. Давай поедем ко мне — там поговорим». У отца сердце не лежало ехать и говорить с Ежовым, но деваться некуда: действительно, если вместе работать, надо ехать. Сели в машину, поехали. Когда подъезжали к крыльцу, к даче, отец увидел: перед крыльцом уже стоит машина, а из неё выходит Каганович. Он сразу сказал: «Стой. Раз Лазарь там — я туда не поеду». Ежов отвечает: «Да что ты, брось. Ну, поругались, ну, вместе же придётся работать. Всё равно договориться как-то надо». Хочешь — не хочешь, машина не твоя. Машина подъехала — пришлось и отцу вместе с Ежовым выйти. Зашли. Там уже были Берия и Каганович. И вот — трое и отец. Каганович начал: «Ты понял теперь, чьи распоряжения надо выполнять, кого надо слушаться?» Отец ответил: «Я всегда выполнял все распоряжения ЦК». — «Ладно, ты дурачка из себя не строй. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Ты понял теперь, чьи распоряжения нужно выполнять, с кем работать и кого слушать?» Отец опять повторил. Тогда Каганович совсем вышел из себя, прямо крикнул: «Я тебе ещё раз говорю — ты дурака не валяй. А давай вместе договоримся. Ты понял теперь, как себя надо вести, что надо делать?» Ну, отец тоже уже не выдержал, вспылил и ответил: «Ну, если ты хочешь знать, что я понял, так я тебе скажу. Я давно уже понял, что ты не большевик, а дерьмо. А чьи я буду выполнять распоряжения — то только не твои. Ясно?» Каганович замолчал. Трое переглянулись. Отец повернулся и вышел. Его не удерживали. Вот такой был разговор. Дело очень простое. Ведь если до этого и отец, и мать не видели, как и за что людей арестовывают, то тут — когда его опять взяли в Москву и поставили работать вместе — стало ясно: надо было вместе уничтожать коммунистов и большевиков. Отец понял. Потом был ещё разговор, и стало окончательно ясно, как сам отец сказал: «Ну, не гожусь я им для этих дел. Взяли бы меня да сослали, как царское правительство. Ведь какие трудные годы были. Я теперь вспоминаю: 1905-й год, революция, потом следствие, каторга, тюрьма, ссылка, тайга. Какие там сосны, ветер гудит... Ну вот, послали бы меня лесником в тайгу. Никого не хочется уже видеть, только бы быть одному опять в тайге. Да нет, не пошлют. Я им опасен — слишком много знаю. Вот и был выбор: либо иди с ними — значит, прощай революция, прощай молодость, прощай всё то, ради чего всю жизнь я и тысячи, десятки тысяч лучших людей отдали. Зачем мне это? Разве это можно сделать?»