Новая встреча с Ельциным. «Кубок Кремля»

Ну, реально, где-то полтора-два года мы не общались так близко, в силу болезни Бориса Николаевича и того, что доступ к нему был перекрыт — невозможно было общаться. Но в Сиднее, после того как Кафельников выиграл золотую олимпийскую медаль, мы ехали в машине, и раздался звонок — Таня позвонила. Она говорит: «Папа хочет поговорить». Я снял трубку, передал Жене, они переговорили, а потом Таня вернула трубку мне и сказала, что папа хочет поговорить лично. Я взял трубку, он поздравил меня с победой и говорит: «Я тебя прощаю, приезжай, и вот поговорим в Москве». Я говорю, что себя виноватым не чувствую, и он говорит: «Приедешь в Москву — позвони». Но получилось так, что я долго ещё скитался по турнирам, а когда приехал в Москву, раздался звонок, и меня связали с Борисом Николаевичем. Он говорит: «Скоро приезжает Самаранч, приезжай, как в былые годы, встретим Самаранча. Только приходи минут на сорок пораньше — надо поговорить». Я говорю: «Хорошо». Приехал, мы сидели в Раздорах, в предбаннике, и он вдруг спрашивает: «Расскажи, что там было». Я говорю: «Сложно рассказать», но в течение 15–20 минут изложил всю ситуацию, бесфамильно. Он посидел, задумался, молчал несколько минут, потом взял меня за руку и сказал: «Шамиль, я друг до конца моих дней». После этого наши отношения стали идеальными: общались по несколько раз в неделю, перезванивались, часто он ставил меня в неудобные ситуации. Я как-то был в Симферополе, он звонит: «Шамиль…» Мы уже обсудили теннис, а потом спрашивает: «А где в рейтинге стоит Жидкова и где она играет?» Я говорю: «Борис Николаевич, я через 10–15 минут перезвоню, сейчас узнаю». Он говорит: «Ну вот, я интересуюсь теннисом, а ты — нет». Мы посмеялись, в итоге общение было частое. Он любил спорт вообще и стал уделять внимание всем видам, особенно будучи на пенсии, потому что ему это было интересно. В душе он был спортсмен. И то, что он сделал для тенниса, неоценимо. Раньше теннис в Советском Союзе считался «бабским», капиталистическим, не нашим. Хотя в ЦК партии был инструктор, который тренировал членов Политбюро, космонавтов, преподавали в МГИМО. Но финансировался теннис по остаточному принципу, не был олимпийским. Когда Ельцин впервые вышел в шортах с ракеткой на корт, он открыл теннис для всей страны. Люди перестали стесняться, начали играть, пошли трансляции по ТВ, методические пособия — всё легло на благодатную почву фанатов, которые этим занимались. Это дало толчок, позволивший достичь нынешних результатов. Изначально идея не наша: её привёз в Советский Союз швейцарец иранского происхождения Сахон Качурия, который сделал многое для Кубка Кремля. Лоббировал этот турнир и Иван Степанович Силаев, большую лепту внес Чайковский из «Литературной газеты». Было много споров по названию «Кубок Кремля», так как в ЦК партии не хотели давать это название. Первый турнир называли «Пир во время чумы» из-за сложной ситуации на улице и нежелания иностранцев приезжать в ноябре. Постепенно формировался авторитет. Кубок Кремля получил своё название — довод был такой: кремлей много, и название не принадлежит только одному Кремлю. Если бы Борис Николаевич не вышел в шортах, ничего бы не произошло: первые лица начали играть — бизнес и власти стали поддерживать теннис. Это дало толчок развитию, потому что уже существовала методика подготовки, которая, по моему мнению, до 14 лет остаётся лучшей в мире. Это привлекло людей в теннис, особенно родителей, которые видят в нём не только спорт высоких достижений, но и возможность для себя. У нас есть ветеран, которому 96 лет, он участвует в турнирах. Люди стали приводить детей в школы, понимая ценность тенниса. И это полностью заслуга Бориса Николаевича.