Другие мамины мужчины

Ну, во-первых, у неё первый муж был Николай Михайлович Горчаков, с которым я очень дружил, вплоть до его смерти. И мама дружила. Роман, то, что был роман с Эрдманом, я тоже знал. Лежала большая переписка на полатях, я это прекрасно знал, всегда говорил, что там есть прекрасные письма, просто я их читал. А почему? Потому что я в молодости увлекался марками, ну, вообще конвертами, на почти профессиональном уровне, но быстро забросил – это всё-таки уже в сознательном таком возрасте, лет 16–17. И я посмотрел письма. И мама никогда их не доставала, они там лежали, собранные, отобранные. А так случилось, что здесь сидела Соловьёва – это известный историк Московского художественного театра, и тогда директор ЦГАЛИ, Волкова Наталья Борисовна. И Инна Соловьёва сказала: «Да, у Эрдмана в архиве все ваши письма есть». Это было уже, ну, 1980 год, то есть совсем недавно. Мама уже не играла, и она сказала: «Делайте, я отдам эрдмановские письма в РГАЛИ. Я отдам в РГАЛИ, а вы мне сделайте только ксерокопию моих писем». Она прочитала их, показала мне, показала Виталию Яковлевичу Вульфу. И таким образом она захотела сама. То есть сначала никто ей вообще не помогал. Она просто села, и принесли машинку пишущую из дома, я привёз, и она стала печатать. К тому же она, оказывается, умела печатать на машинке, когда-то научилась. Уже очень плохо видя, она перепечатала эти письма, сопоставив их как-то. Потом пригласила Виталия Яковлевича, который, конечно, из этого материала сделал эту книжку. Практически все письма, только с небольшими – там, где повторялось что-то, – ну, получилась такая книга. Она и комментировала её, за исключением таких фамилий, которые комментировал, естественно, Виталий Яковлевич. Его вступительная статья, и он сделал здесь просто очень много для того, чтобы эта книжка вышла. Она считала, что обязана была перед Николаем Робертовичем как-то выпустить эту книгу. Несмотря на то, что стали уже ставить его, и поставили и «Самоубийцу», и «Мандат», но такого, ну, что ли, особого успеха эти пьесы уже в это время не имели, да. Хотя они, Надежда Александровна называла «Самоубийцу» лучшей пьесой, вообще, которая была написана в советское время. Они просто не нашли своего такого режиссёра, чтобы… Это, в общем, бывает достаточно часто. И она считала, что после того, как вернулся из ссылки Николай Робертович и Вольпин, – все, которые поставили, были арестованы на съёмках «Весёлых ребят». Все они, да. Они перестали писать так, как писали. А он писал ещё стихи. И в этих письмах были и стихи – они там опубликованы, два стихотворения или одно стихотворение, которое выбрала мама. Это была её работа, когда она уже ушла из театра. И она этим занималась, ну, не знаю, наверное, года полтора-два. Наверное, всё равно она вспоминала свою юность, потому что общение до Фадеева у неё было другое. Это были другие люди. Там часто упоминается Бабель, в конце концов, Булгаков, и поездки в американские посольства, и то, что было тогда позволено очень малому количеству людей, в том числе и актёрам Московского художественного театра. А уже с Фадеевым началась жизнь другая абсолютно. Поэтому для неё, наверное, эти воспоминания значили очень много.