Отношение Гагарина к людям

Так как Гагарин всё время улыбался и не отказывался ни с кем говорить, к нему все лезли. Особенно это было в Бомбее на киностудии. Туда приехали, значит, знаменитые индийские актёры  там Радж Капур, Наргиз, вот эти все фильмы шли тогда в Советском Союзе. И вживую вот они подошли. Причём оказалось, что владелец студии был антисоветчик дикий, и он не хотел, чтобы Гагарина пригласили туда, и он даже не пришёл. Но все актёры всё равно толпой туда пришли и показывали какие-то фокусы, лазили по канату и танцевали. Ну и, конечно, каждая индийская актриса хотела поцеловать его в щёчку. Конечно, это, так сказать, судьба человека. Он всё терпел, но очень хорошо со всеми говорил. Он всегда улыбался, он всегда был приветлив, пытался всегда подстроиться под аудиторию, например, в бомбейской студии он начал говорить о кино, что мы любим индийское кино, и надо совместные фильмы создавать. Он даже сказал, что, когда мы полетим на Марс, там надо снять кино. Вопросы ему задавали всегда очень простые, но некоторые были не то, что каверзные, но серьёзные, например: «Какие трудности у вас были во время полёта?» Он отвечал, что всё было нормально, всё штатно, хотя на самом деле были большие трудности, но он, как военный человек, не мог рассказывать детали, тем более что наша космическая отрасль была объединена, мирная и военная  одно и то же, и это нельзя было. У американцев то же самое было. Поэтому он обходил эти вопросы. А для индийцев ответы человека такого ранга были как слова какого-то оракула из другого мира, и они аплодировали после каждого ответа, записывали. Это в печати очень много появлялось и в индийских новостях по телевидению. Ещё такой любопытный эпизод, который показывает его внимание к людям. Очень большое внимание. Он никогда не забывал то, что обещал. Там же русских было огромное количество  строился завод в Бхилаи, несколько заводов строило торгпредство, ГК, комитет по науке и технике имел представительство. Индия была заполнена нашими экспертами и специалистами. И все, кто меня знал, лезли ко мне: «Слушай, попроси автограф у Гагарина». Я, как передаточное звено, должен был подсовывать Гагарину. Он уже привык, расписывался, но потом, перед вылетом, сказал: «Слушай, я знаю, тебя наверняка просят твои друзья автографы, я тебе, когда будем улетать, подпишу сколько хочешь своих фотографий». Когда мы вылетали из Хайдарабада на Цейлон, это уже была церемония прощания: стоял наш посол, губернатор штата, и вдруг Юрий говорит: «Слушай, пошли в самолёт». Мы, на виду всех официальных лиц, пошли в самолёт, сели, он говорит: «Давай». У него было много фотографий, и он мне начал подписывать: «Во, раздашь всем, а тебе я подарю книгу на обратном пути». На обратном пути с Цейлона они должны были остановиться в Дели на час или два, и он мне книгу подарил, уже с дарственной надписью мне и моей жене. Он очень хотел, чтобы я полетел на Цейлон, потому что он и Валя уже привыкли ко мне. Но я говорю: «Это надо с послом говорить, у меня же нет с собой ни паспорта, ничего, это другая страна». Гагарин поговорил с послом, тот говорит: «Да-да-да, надо, конечно, раз вы хотите». Но посол тянул, тянул, и потом говорит: «Так паспорта у Андрея нет, он в Дели, как же так». В общем, Гагарин рассердился, он не показал этого, но потом мне сказал: «Слушай, посол у вас резинщик». Посол не знал, что ему дали такую характеристику, но это неприятно, когда первый космонавт мира назвал тебя резинщиком. Поэтому я не полетел. Когда Гагарин вернулся с Цейлона, он сказал: «Ты знаешь, там. . . », а мы буквально в аэропорту несколько минут побыли вместе, они дальше в Москву возвращались, и он говорит: «Там было, я думал, в Индии трудно, но там был кошмар, его завалили мероприятиями». В день ему приходилось выступать пять-шесть раз. Для меня это было трудно, хотя общение за границей  моя профессия, а для него это было вдвойне трудно, но он не показывал. Он мог быть твёрдым, не то, что вся вежливость. Он не суетился, понимал свою значимость. Был эпизод в Калькутте. Там была неприятная губернаторша, которая очень плохо относилась к Советскому Союзу, я знаю. Мы расположились в её дворце, она не лезла к нам, но пригласила на торжественный обед. И, значит, я внизу жду. Вот там двери, дальше эти шикарные столы стоят. Каманин спускается, а Юры всё нет и нет. А она стоит такая злючая, чувствуется, начинает. . . А она же губернаторша, вообще это крупнейший штат, там помощники что-то мельтешат. Я Каманину говорю: «Вообще, может, она уже беспокоится, ждёт, она губернаторша». А он мне говорит: «Ничего, губернаторш у нас много, а Гагарин один». Ну, потом Юра спустился, но он буквально минут на пять опоздал. Я ему шепнул, что она вообще уже чуть с ума не сходила. Но он только улыбнулся и просто стал с ней повежливее говорить. Так, сидели они рядом, я переводил, поэтому он какие-то комплименты отпускал. Она могла бы и подождать, действительно. Потому что в дипломатической практике, когда на приём идёшь – а я на сотни приёмов ходил, – ни в коем случае не надо приходить точно в час, потому что окажешься один в зале. А 10–15 минут всегда, вот так.