«Архипелаг ГУЛАГ» в России. Борис Михайлов

На рубеже 1973–1974 годов в Париже Никита Алексеевич Струве напечатал «Архипелаг ГУЛАГ». В январе в советской прессе началась кампания против Солженицына. Практически во всех центральных газетах появились гневные публикации. Несколько человек выступили в защиту Солженицына. Среди них был Борис Михайлов, который выступил с открытым письмом. Понятно, что оно было опубликовано за рубежом. Но осенью 1974 года пришло распоряжение - Михайлова из музея уволить. Об этом Борису сообщила заместитель директора по науке Наталья Николаевна Чеботарёва. Она симпатизировала, была очень интересным человеком, была заместителем директора, но была беспартийной, что по тем временам бывало нечасто. И помню, мы с Борисом идём обедать через замечательный Останкинский парк на ВДНХ, где обычно сотрудники музея обедали. Прекрасная погода, красивый парк. И он говорит о том, что вот Наталья Николаевна ему об этом сообщила. Тогда появилась спонтанная идея, обусловленная тем, что я колебался - поступать мне на истфак или на юрфак и интересовался правовыми вопросами. Я говорю: «Боря, давай сделаем так, что тебя не уволят». «А как?» Комитет госбезопасности, райком, горком, комитет по культуре, всё наверняка обсуждено, инициировано - бессмысленно. Я говорю: «Ну, давай попробуем сделать следующую вещь. В кодексе законов о труде есть статья, по которой члена профсоюзного комитета можно уволить с согласия профсоюзного комитета. Скоро профсоюзные выборы в музее. Давай выберем свой профсоюзный комитет». И начали работу. Причём работа была очень простая. Подходили к каждому из сотрудников, кому доверяли, и говорили о том, что скоро выборы, и было бы хорошо избрать хороших людей в профсоюзный комитет. Я на себя взял работу со смотрительницами. В коллективе музея их много, музей большой. И они очень любили Бориса Борисовича, потому что он был человеком верующим. И этого не скрывал. И они знали. Мне было довольно легко агитировать в его пользу. Естественно, мы подобрали своих кандидатов и в счётную комиссию. Выборы прошли не по намеченному сценарию. Обычно всё проходило достаточно стандартно: выступал с отчётным докладом старый председатель, затем следовало предложение - на сей раз тоже оно последовало, - что дирекция, парторганизация считают, что нужно избрать в состав профсоюзного комитета таких-то товарищей. А здесь вдруг пошли другие предложения. Я предложил Михайлова избрать в состав профсоюзного комитета. Ира Петухова предложила мою кандидатуру. Все роли были распределены, и по результатам тайного голосования - счётная комиссия тоже была с нашими представителями - всё закончилось нашей победой. И сразу, не дожидаясь следующего дня, новый профсоюзный комитет, вновь избранный, собрался, чтобы не было возможности как-то поговорить с избранными членами. В тот же вечер меня избрали председателем профсоюзного комитета, а антисоветчика Михайлова - заместителем председателя и председателем производственной комиссии. Решение мы тут же напечатали, повесили на доске объявлений музея, раздали по отделам. А дальше было очень интересно. Наступило затишье. Горком профсоюза работников культуры, который должен был утвердить протоколы, не утверждал их две недели. Видимо, совещались, думали - что делать? Нетрудно представить, как тяжело было принимать решение. Почему? Потому что это, по сути, впервые с 1920-х годов выборы, пусть даже в маленькой профсоюзной организации, прошли не по сценарию. Тем более что избран профсоюзный комитет оказался неподконтрольным партийной организации. Если не утверждать протоколы, то начнётся скандал. Придётся делать оргвыводы: снимать директора, снимать в райкоме того, кто курировал музей, в горкоме, в комитете по культуре Мосгорисполкома и в КГБ, поскольку просмотрели такую ситуацию. А мы со своей стороны не сообщали об этих выборах никому, чтобы не было утечки информации. Это было бы крайне вредно для нас. Так состоялся молчаливый компромисс. Михайлова увольнять не стали. Он так и доработал до перестройки. Потом стал известным священником, протоиереем, отцом Борисом. Умер два года назад, уже заслуженным московским священником. Он служил на Красной Пресне, в нескольких храмах. Как блестящий искусствовед, он был кандидатом искусствоведения. Но, кстати, тоже очень интересно, что он написал диссертацию под руководством Сарабьянова, но защитить её ему не дали. Он её защитил уже только на рубеже 1980-х–1990-х годов, в разгар перестройки. Он был прекрасным специалистом в области церковной архитектуры. В частности, он написал работу по Останкинской церкви и по ряду московских храмов. Начинал как специалист по русскому авангарду, это была тема его диссертации.