Война, музыка и поэзия

Это далёкое, в общем, очень прошлое, как всё вообще в моей долгой жизни. Начала учиться в 43-м году, в 1943-м мама привела в Серпуховскую детскую музыкальную школу, потому что Серпухов - мой родной город. Там школы-то не было, зданий не было, это было в доме пионеров. Но всё-таки во время войны открыли школу, и был приём. И я помню даже, как он проходил, ну, как обычно просят: «Спой, девочка, спой песенку». Ну, я и спела: «Тёмная ночь, ты, любимая, знаю, не спишь. И у детской кроватки своей ты слезу проливаешь». Вот в таком духе. И одна из учительниц сказала маме: «Дети должны петь детские песни». Вот так вот было. Ну, а я пела то, что слышала в нашем доме по радио. И то, что вообще тогда звучало, сколько было замечательных песен того времени. А детских я не знала. Мало приходилось слышать, потому что, ну, только радио работало. Тогда же больше никаких возможностей не было слушать. Ну, а по радио, может быть, всё-таки была, конечно, классическая музыка. Мама что-то играла немножко. Рояль у нас был такой старый, прямострунный, длиннохвостый Штюрцваге. Вот такой вот рояль. Ну, иногда говорят, что вот музыка стала моей душой. Нет, у меня этого не было. У меня отец погиб в 42-м году, поэтому всё это было очень ещё живо, все эти ощущения, мысли и чувства. Но я его мало знала, потому что как-то рано всё это произошло. Остались фотографии, остался в памяти и маминой, и моей. Я вообще была такая девочка, как их называют, пацанка. Я была хулиганистая, с мальчишками только играла и в мальчишеские игры. Вот такая я была, не паинька совсем. Какой-то заворожённости музыкой не было. Это потом наступило, надо сказать, много позднее. А так мне легко давалось всё. И то, что называется «постановка рук», то, чем мучаются многие педагоги, у моей первой учительницы совершенно не было. Она говорила маме: «У неё от природы поставлены руки». Вот этим очень была довольна. А остальное мне всё легко давалось, поэтому я и дома мало занималась, и ленилась. Но всё равно вот так вот играла и как-то не думала о том, что я не хочу, мама, давай мы закончим. Такого не было. Много позднее поэзия пришла. И сначала просто из книг. Где-то между 13-ю и 14-ю я прочитала целиком такой том сочинения Блока, такого издания «Народная библиотека». Он, конечно, был без комментариев, без статей таких научных, без предисловий. Но вот это действительно было сродни потрясению. И это осталось на всю жизнь. Из всей поэзии мировой, которую я старалась всё-таки постигать, это осталось первым впечатлением и самым сильным в жизни. И тогда что мне легко ещё давалось, это помнить наизусть. Я и сейчас помню стихи, которые, наверное, гораздо раньше, даже лет с четырёх знала. И Маршака, и Чуковского, и Михалкова. Вот это я всё легко запоминала на раз, как говорится. И сейчас помню. А вот что вчера читала, то плохо помню.