Маршал в мирной жизни

Я всё-таки ощущала его как достаточно сурового человека. Он не сюсюкал со мной, хотя я была младшей дочкой. У него были ещё двое детей от первого брака, и мы все были очень дружны и остаёмся дружны с его детьми. Это абсолютная правда. Мы перезваниваемся почти каждый день. Это было его искусство – как-то нас всех объединять, я имею в виду детей. Но он не был человеком, который будет сюсюкаться, потому что обладал очень сильным интеллектом. Ему, конечно, требовалось общение на равных. Поэтому он любил, когда приходили люди, с которыми можно было обсуждать большие проблемы, которые его волновали. Они могли быть и сиюминутными, но это всегда были большие вопросы, касающиеся жизни страны, армии, общества. Конечно, он обсуждал это со взрослыми людьми. А мы, дети, либо слушали, либо нам это было интересно, как мне в более позднее время. Я, конечно, прислушивалась. Особенно когда видела перед собой какого-то выдающегося человека, знала, что он герой из героев, сидит, и они что-то вспоминают. Скажем, генерал Родимцев приезжал. Я помню. . . ой, ой-ой-ой, это Сталинград, это настоящий герой, чудесный человек, добрый, милейший. Вот, общались. Поэтому такая взрослость в нём была. И, конечно, я скажу, что это был человек, у которого были, как бы сказать, пронзительные глаза, острые до конца его жизни, даже когда он был уже очень болен и умирал практически на моих глазах. Эта острота оставалась в его взгляде, и соврать ему было невозможно. А если даже пыталась как-то увильнуть, решая свои девичьи задачи, он говорил: «Ты знаешь, Наташ, я думаю, что ведь всё так и было, правда? Ты же об этом?» Я знала, что он прав. «Ну, пап, ну. . . » – «Ну хорошо, я понимаю, но ведь я же прав?» – «Ну ты прав, да». Ну, были, конечно, и смешные вещи. Появились какие-то мои поклонники уже в студенческие годы. Помню, отец ощущал себя человеком государства, армии. Поэтому, когда кто-то мне звонил, он подходил ко мне и говорил: «Наташа, ну он же знает, куда звонит. Почему он говорит «позовите, пожалуйста, Наташу» Почему он не говорит: «Здравствуйте, Иван Степанович». Я отвечала: «Пап, ну он просто потерял дар речи, он тебя испугался». – «Ну хорошо, ладно. Но всё-таки в следующий раз пусть он скажет: «Здравствуйте, Иван Степанович». Мы смеялись, это был такой эпизод смеха. Поскольку он был человеком крестьянских корней, он, конечно, очень рано оторвался от этой крестьянской жизни. Ушёл в самостоятельную жизнь рано, когда нужно было идти на заработки, уехал из своей родной деревни Щёткинского уезда в Архангельск. Там его дядя занимался лесосплавом, и он работал как плотогон. Это была тяжелейшая работа для молодого парня. Он очень быстро оторвался от крестьянской жизни, от земли, но прекрасно ощущал эту крестьянскую закваску. После войны, как я помню, он обожал всё, что было связано с природой. Обожал сад, который он посадил сразу после войны, хотя это была госдача, и он понимал, что сад будет существовать только, пока он жив, а потом его не будет. Он любовался красотой яблонь. Ему очень нравилось, когда они все зацветали, море цветов, плоды. Он заставлял нас собирать эти плоды вместе с ним, сам уже не мог, а мы должны были этим заниматься. Прыгали по лестницам, собирали яблоки. Мог попросить посадить какой-нибудь картофель, просто в качестве примера, чтобы показать, как растёт картошка, и я знала, как она растёт. Он великолепно ориентировался в лесу, знал жизнь леса, поскольку родился в краю, где много лесов – русская северная тайга. Все грибы, которые мы могли встретить, чернику, костянику и так далее, он знал, где их искать. Птицы – он прекрасно знал, как они называются, и с детства объяснял мне, чем зяблик отличается от жаворонка. Это была наша история. Поскольку он с возрастом стал больше кабинетным человеком, то, конечно, прежде всего это были книги, которыми он много занимался, собирал библиотеку. Книги мы все обожали, у нас была и осталась огромная библиотека, которая приумножалась. И самое главное, что он никогда не ставил запрет на книги, которые были в библиотеке. Он мог только выразить какое-то удивление. Помню, он сам закупил всё собрание сочинений Оноре де Бальзака – а оно, как известно, огромное, 24 тома. Я начала читать, и мне было очень интересно – французская жизнь, всё это. Он сказал: «Ну, знаешь, не рановато ли тебе весь Бальзак читать?» И посмотрел так удивлённо. А второй автор, когда он тоже выразил удивление, почему я это читаю, был Стефан Жеромский. Как выяснилось позже, это польский автор, который уделял много внимания эротике и сложным отношениям между мужчинами и женщинами. И почему-то у нас эта книга была. Мне стало любопытно, и я решила узнать, что это такое, взяла её из библиотеки. Отец посмотрел и сказал: «Ну а зачем тебе это? Он не такой уж большой писатель». Я говорю: «Пап, ну, любопытно». – «Ну, хорошо». То есть, какого-то запрета, что «не надо это читать», не было. Он понимал, что человек, который любит книги, всё равно найдёт способ составить разные точки зрения, прочитав разное. Вот эта многомерность – это важно. К тому же, моя старшая сестра, единокровная, была филологом. Она закончила Московский государственный университет, очень любила поэзию и дружила со многими поэтами. У неё были книги, которые даже друзья присылали из Европы. Как бы мы сейчас сказали, это была литература, которую издавали зарубежные издательства, и она попадала к нам в руки – и не запрещалась. Мы читали «Собачье сердце». В те времена прочитать это было практически невозможно. Мы читали его в издании зарубежного издательства. Или, например, булгаковский роман «Мастер и Маргарита», который позже вышел в адаптированном виде, в журнале, а мы его прочитали как отдельное издание. Или же записки следователя Соколова о расстреле Царской семьи. Мы тоже читали эти книги, потому что Майя, моя сестра, каким-то образом доставала их благодаря своим обширным связям и знакомствам. Она работала в издательстве, и у неё были такие вот издательские связи. В общем, очень много мы всякого разного читали, и это нас наполняло. Папа очень хотел, чтобы я стала врачом, почему-то ему хотелось, чтобы в доме был медик. Мама закончила медицинские курсы, у неё был сертификат, что она медсестра, и она действительно выполняла все медицинские функции в доме – умела делать всё: горчичники, уколы, что угодно. Но у папы была мечта, чтобы рядом был врач, и в перспективе этим врачом должна была стать я. Но я сказала: «Категорически не буду врачом, это не моя история». Папа ответил: «Ну хорошо, выбирай». Я сказала: «Только филология. Всё, книги, филология – это моё». Он сказал: «Ладно, учись. Учи язык, учи литературу». И так и случилось. Никто не заставлял меня, не ломал через колено. Это была приятная домашняя атмосфера. Ещё хочу сказать, что дом и папа дома – это такая домовитость в хорошем смысле. Мы все привыкли к тому, что у нас всегда был хорошо накрыт стол. Мама очень старалась, чтобы всё было приготовлено к нашим чаепитиям и воскресным обедам, потому что на эти обеды приезжали все – дети, их дети. Мама всегда принимала всех, и на даче даже жили родившиеся у брата и сестры дети. Папа, как дедушка, видел их, водил, учил ходить на полотенцах – так было принято. Такая вот домовитость. Мама чувствовала, что папе это нравилось. Он любил, чтобы к чаю было варенье. Любил только одно – память детства, видимо – землянику, ту самую, лесную. Мама или мы сами собирали её, но это было мало. Конечно, она ездила на рынок, были деревенские рынки, где можно было купить землянику. Она варила её, и к чаю была эта земляника. Чай с сушками – папа не любил мягкий хлеб, предпочитал сушки. Эти чаепития, семейные обеды создавали семейную атмосферу – дачную, уютную. В возрасте 60+ это была в основном дачная жизнь, даже, можно сказать, жизнь усадебная. Всё, что нас окружало, воспитало в нас любовь к такой жизни. Она была немного уединённая: не каждый день можно было ездить, когда учишься, надо находиться рядом с университетом. Но когда была возможность, особенно летом, мы приезжали и жили на даче. Эта дачная жизнь, эта жизнь дома за городом, так хорошо ощущается многими поколениями – и сегодня, в моей жизни и жизни моих детей, мы все очень любим такую жизнь. Этому научило нас папино и мамино влияние – ощущение природы, уютного дома, открытых занавесок, сирени, цветущей под окном, запаха сирени или черёмухи. Все эти кусты были рядом с домом. Всё это очарование дачной жизни вошло в сердце, потому что это была и папина жизнь, наша общая жизнь. Это влияние того человека, с которым я провела своё детство и юность.