Судьба моего отца. Концлагерь Цайтхайн

Да вообще 9 мая это, правильно в песне написали, праздник со слезами на глазах: кто-то плачет, кто-то ликует, но всё это гадость, эта война прошла через всех. И я только одно говорю: когда на земле маленькой планеты это слово чудовищное война вообще исчезнет, слово только «война» из всех языков мира. Не говоря уже о том, какую трагедию несёт это слово. И надо, чтобы новые поколения вообще не знали бы, что такое слово было. Ужас. Да, но 9 мая всегда работа. И я помню, я на Поклонной горе вела большое торжество, концерт, соответственно программу. И помню, подходит Вячеслав Иванович Брагин, он одно время возглавлял телевидение: «О, Аня, вы грустная». Я говорю: «Всегда грустная». Отца мне что там было, по-моему, два с половиной года. Он говорит: «Сейчас я к вам подошлю человека, пишите, что вы помните и знаете об отце». И подходит симпатичный, невысокого роста седовласый мужчина, его зовут Николай Иванович, как и моего отца. И я пишу всё об отце, всё что знала. И буквально, ну, наверное, недели через три мне домой, раздаётся на домашний телефон звонок, звонит женщина и говорит: «Анна Николаевна, а вы знаете, мы нашли вашего отца». Я говорю: «Как нашли?» А мама после войны, как и все, получила повестку, что отец без вести пропал, без вести, как и у всех, без вести пропал, без вести пропал. Да. И звонит, что он скончался в 43-ем году в концлагере Цайтхайн. Я говорю: «Как? Что?», да, да, да, да. Выяснилось, что там на Поклонной горе был фонд «Народная память», их всего там 5 человек. Они и сейчас, возглавляла Надежда Александровна Пивоварова. И один мужчина, бывший военный, Григорий Михайлович Хитрук, и вот они, он поехал, тогда трудно было найти, как, что. Он поехал в Подольск, там вот этот архив, и он выяснил, много документов, всё, выяснили, что им… Я говорю: «Как? Что? Как? Надо. Где?» Я поехала потом в этот фонд на Поклонную гору, встретилась с Надеждой Александровной, она всё рассказала. В результате поисков они нашли карту, по которой он скончался в немецком концлагере Цайтхайн. Они связались с немцами, потому что там тоже группа немцев, которые ищут своих немцев, которые у нас пропали здесь без вести. И вот такая связь. И в результате, это был 2002-ой год, и после 9 мая я быстро оформила документы, визу благодаря вот Надежде Александровне, чтоб они меня встретят, отвезут, надо же быть, посмотреть, как, что, чего, вы понимаете. Вот. Но опять же, а вдруг это ошибка, а вдруг я приеду, а это не то. И у меня в метро состоялась встреча с Григорием Михайловичем, мы встретились, он привёл эту карту, чтобы я посмотрела, мой ли отец на ней. И я смотрю: эта карта на немецком языке, фотография моего отца, номер, отпечаток пальцев, музыкант. А он работал на Шиховской фабрике русских народных… мастером, понимаете. Всё точно совпадает, надо ехать туда, знать, где, что, я думала, кладбище. Всё, и я поехала, немцы меня встретили, поездом, меня встретил Карл, да, всё. Этот концлагерь находится в городе Риза. Маленький городок, сто километров южнее Лейпцига, именно там этот концлагерь. Как говорят, это был самый страшный концлагерь, о нём даже стараются не говорить. Но после того, как я вернулась, мне позвонил мужчина: «Я, говорит, вам хочу подарить двухтомник о лагере Цайтхайн». Я говорю: «Ни в коем случае, я уже всё это представляю, нет-нет-нет-нет». И вот этот Цайтхайн, представляете, я еду туда, немцы мне предоставили квартиру, чтобы… короче говоря, из Лейпцига мы едем в город Ризу. Там нас встречает молодой немец, он живёт в Берлине, но руководит всем этим комплексом. Мы приехали, этот мемориал, этот барак чёрный, военной поры. Я говорю: «Ни в коем случае, нет-нет-нет». Эти, как это называются? Баннеры, что ли, эти истощённые наши, смотреть было невозможно. Но, а теперь поедем, значит, на кладбище. Я думаю, едем на кладбище. Мы выезжаем из ворот, что-то едем, едем, едем, кусты, солнце, птицы поют, приезжаем. Огромное-огромное поле, зелёная трава ровная, как газон, и только постамент 48-го года с красной звездой и всё, и как бы так площадь огорожена. Вот это и есть, оказывается, кладбище, где захоронены, по-моему, если не ошибаюсь, 35 тысяч советских солдат. Все они там, ровно. Я привезла землю с могилы мамы, Юрген взял в пакетик землю с этой, чтобы я уже могла отвезти, да. Всё он рассказал, вот как это. Я говорю: «А нет могил?» Он отвечает: «Да, дело в том, что были бы могилы, потому что немцы меня возили потом по кладбищам советских воинов, они хорошо ухожены, всё сделано, имена, всё есть». Он говорит: «Получилось так, что все документы узников концлагеря Цайтхайн забрали, приезжали военачальники, документы забрали, ни одной фамилии. И мы не могли сделать так кладбище, как кладбище, всё». И вот мы уже благодарим немца, в машине Анна переводчица, она немка наполовину, жила в Сибири, но уже переехала, и Юрген водитель за машиной. И вот опять, что, так сказать, вот птицы, птицы, какая связь, птицы, небо и земля, вот. Вот как это объяснить? Мы благодарим, всё. Выезжаем, большая машина, я села, Анна. Мы только выехали из ворот этого мемориала, и по центру нашей машины скачет птичка чуть больше воробья, по центру, скачет, останавливается, обернулась, опять скачет, мы не можем ехать. Опять, она как будто нас выводила, вывела, вывела, вывела. И когда она вспорхнула, мы могли поехать, и мы до Лейпцига не проронили ни слова, каждый думал о своём. Потом вот мне сказали: вот это знак, птицы всегда дают знак. Что всё, они дают сигнал, что всё, память, вот оно всё нашлось, что информация пошла везде, что всё, всё найдено, всё в порядке. И я помню, когда я приехала, у меня взяли интервью корреспондент, ну всё вот я рассказывала, и вы знаете, сколько мне было звонков из разных городов нашей страны, люди разыскивали по-прежнему своих отцов, дедов, без вести пропавших. Спрашивали, как доехать, где этот концлагерь, я всё это говорила, и потом мне позвонили две женщины и мужчина, благодарили, что они нашли таким же образом своих родственников. А вообще вот этот Подольск, всё-таки архив, архивы там есть, и, по-моему, те, кто ещё ищет, должны как-то воспользоваться этим адресом и, так сказать, да, найти своих родных обязательно. Вот такая страница в моей истории, как и у миллионов наших людей. У миллионов.