Давид Самойлов в моей жизни

Проходит какое-то время и мне отец говорит: «Ты знаешь, Дезик зовёт тебя, после Нового года зовёт тебя пожить у него на даче». Он снимал тогда, арендовал писательский, по-моему, это было в Шереметьево или в Опалихе, ну, дело не в этом. Значит, во-первых, я немножко возгордился. Ну, всё-таки, значит, чуть-чуть действительно не просто мне показалось, что не только он мне нравится, но и я ему показался небезынтересен, хотя, конечно, я нужен был ему не как собеседник для него, а как, мне кажется, собеседник его старшего сына, которому он хотел, наверное, ну, вот есть парень такой, чтобы мы так подружились, как в это время очень дружили он с моим отцом, вот он на лыжах ходит, он в горы ездит, там, наверное, мне так кажется, было ещё какое-то такое сверх задание. Ну, короче говоря, 2 или 3 января 1963 года, значит, я приехал к нему. И тут очень любопытно, я всегда об этом думаю: вот деятельность актёра, она видна, не только результат, но и творческий процесс. Ну, понятно, что посторонние не пускаются, но всё-таки полтеатра может увидеть, как рождается образ. Художника мы можем увидеть, как он сидит там, скажем, допустим, на пленэре и что-то такое рисует. Как работает поэт, вообще, как работает писатель, не знаю, и никогда не узнаю. Ну, я знаю, как работал, скажем, мой отец, но просто так заходил и видел, что вот он сидит, что-то пишет. Как пишет стихи поэт, не знаю. Но я видел впервые в жизни, и, может быть, и последний раз, как выглядит поэт, когда он написал стихи. Вот это вот январь 1963-го года, и все какие-то разговоры, при всей моей тогдашней зажатости, приходилось вести уже серьёзные разговоры. Он брал меня с собой на прогулку. Я помню, как мы зашли вместе с ним к поэту, сейчас уже, так сказать, может быть, не очень известному, а тогда очень известному, в будущем году ему 100 лет исполняется, Евгению Винокурову, вот, так сказать... И очень, всякий раз, как он потом звал, ну почти всякий раз, когда он приглашал там моего отца к себе в гости, он приглашал и меня. И это меня всегда, как-то так сказать, вдохновляло. Значит, это любовь не то, что взаимна, ему нечего любить у меня, я пока кроме скверных сочинений и не очень удачных работ по математике, физике и химии, ничего пока хорошего не сделал. Но какие-то человеческие взаимоотношения, какие-то накапливаются, и на сборнике стихотворений 1963-го года он уже сделал надпись с мыслью о том, чтобы с надеждой, что наша дружба будет расти. Очень, как ни странно, сблизило ещё то, когда я пошёл работать осветителем в «Современник». Он часто бывал за кулисами, поэтому он видел меня уже в качестве рабочего, так сказать, более-менее взрослого. Уже приглашал в какую-то свою компанию отдельно от родителей, от отца, что мне было очень важно в этом подростковом возрасте, очень важно, когда тебя друзья отца воспринимают не как, так сказать, в куче семейной, а чуть-чуть отдельно, и ты сам что-то вроде собой представляешь. На одной из книг, подаренных мне в 1970-ом году, Самойлов написал: «Борька, ты ещё не стар, нас с НикМихом заменя, ты напишешь мемуар, не забудь и про меня». НикМих, так он называл моего отца, а Борька был действительно еще не стар, мне тогда было 23 года. Я очень люблю ещё одну его надпись. Я служил тогда в армии, приехал на побывку, что называется, или точнее в командировку, ноги привели в ресторан ЦДЛ, а там сидел поэт Самойлов. И он на своем томике стихов написал мне: «Военному строителю, Любимову Б.Н., поэзии ценителю, который есть военный, я дарю, поэт, сей сборник и привет. Люблю тебя, Боря». Он вообще часто делал надписи на книгах именно в этом ресторане, а иногда даже, требовалось для этого некоторое событие, конечно, иногда он писал стихи просто на салфетке. У меня там как-то где-то дома хранится салфетка, где тоже он пишет мне какие-то там смешные строчки.