Николай Губенко. Человек с принципами

Для большинства артистов этого театра, для техников, он был тем, на ком всё держалось. И действительно, если бы он не ушёл из жизни, может быть, сейчас, когда всё-таки везде стало немного улучшаться, они подошли бы к более налаженной и заслуженной жизни. Но, к сожалению, не получилось. Николай Николаевич для меня – замечательный человек. Он был человеком с принципами, которые не боялся высказывать, нравилось это кому-то или нет. Это была его жизнь. Но у него ещё был театр, который, наверное, был его радостной ношей. Он нёс её достойно. Был период, когда в театре вообще ничего не было. Они долгое время не были на бюджете, всё делали сами. У многих артистов не было места, где жить. Иногда я приходил в театр, и там, вместо нормальных условий, были какие-то кухоньки, где что-то делали. Николай Николаевич всё наладил: появился нормальный буфет, хотя времена были очень трудные. Тем не менее спектакли выпускались. Причём сложные. Вот мы с ним сделали «Иванова». Очень сложный спектакль. У меня для него была довольно большая декорация. Николаю Николаевичу нравилось, что я делаю, он мне как-то доверял. Я не знаю, по какой причине, но он доверял. И у меня были возможности реализовать свои замыслы. Одна из таких идей была в «Иванове». Сцена выглядела так: всё заросло, как на дачах – садовые заросли. А потом – паркетный пол, сцены, связанные с домом Лебедевых. В какой-то момент происходит день рождения, всё пространство становится чистым, появляется мебель. И всё это должно было произойти на быстрой перемене – буквально за небольшой фрагмент музыки. Всё распределили. Начали. Включили музыку, полная темнота. Когда музыка закончилась, включили свет – ничего не изменилось. Не буду подробно говорить, но процесс перехода с одной картины на другую с участием монтировщиков, реквизиторов и артистов (всего, наверное, человек 15–20) занял довольно большое время. Этот результат был важен для Губенко и, естественно, для меня как для художника. Я страдал, потому что это было мучительно сложно. Да, я наворотил! Но пришло время, и, пока звучала музыка – две минуты, допустим, – всё менялось.