Дмитрий Брянцев и начало работы в музыкальном театре им. Станиславского и Немировича-Данченко

Мне правда действительно везло, и вот одно из этих везений – это... я не знаю, каким образом Дима на меня вышел, просто не знаю. Приехал там с кем-то, я не помню, ко мне в мастерскую. В общем, я показал ему какие-то свои работы. И первый был спектакль – такой пробный, «Вечер одноактных балетов». Первый акт был – классическая хореография, а второй акт – современная хореография. В этой классической хореографии был балет «Пахита», и это был мой первый, кстати, балет в этом театре. И когда на выпуске мы вошли в новый театр, у меня была тоже «Пахита». Я смеялся: вот у меня был первый балет «Пахита», и, наверное, будет последний балет «Пахита». Я сделал этот спектакль, ему понравилось, и он мне предложил дальше серию одноактных балетов. И они были всё больше и интереснее. Мы сделали с ним «Скифы» на музыку Прокофьева, «Ковбои» Гершвина, «Лебединая песня» Шоссона, «Одинокий голос человека», «Призрачный бал». Ну, в общем, потом пошло много-много… «Корсар» тоже. И я сделал довольно много спектаклей с ним. Все они мне были очень интересны. Правда, с ним работать было приятно. У него была, вы знаете, такая особенность. Есть люди, которые принимают решения от анализа и рассудка, и, наверное, это более правильные решения. А мне казалось, что Дима относится к тем людям, которые принимают решения на основе своей абсолютной интуиции. У него была какая-то, ну, не знаю, уместно или неуместно сказать... у него почти животная интуиция. Он чувствовал всё, как мне казалось, и почти никогда не ошибался. Если вспоминать, то, на мой взгляд, он только раз явно ошибся, и это привело к его гибели. Ну, вот что делать? Но в своём творческом движении он не ошибался. Это лишний раз говорит, что художнику дано быть художником, и этим надо заниматься, нечего ходить туда, где ты всё равно можешь проиграть или ещё хуже. Дима был очень интересным постановщиком. Он вступал во взаимоотношения с установками, которые существовали. Они даже сейчас уже догоняют. Вот балетмейстер – вроде балетмейстер, но он обязательно должен иметь режиссёра, а потом ещё и драматурга. В те годы уже какие-то такие разговорчики были. Но Дима относился к тем постановщикам, которые, на мой взгляд, занимали единственно верную позицию: он сочинял истории. Эти истории он показывал при помощи жанра, технологии, искусства высокого, великого – хореографии. Причём то, что называется классической хореографией. Он не делал балеты, опираясь на современные основы, как сейчас контемпорари. Может быть, я неправильно произношу, мне некоторые слова с трудом даются. Тем более они мне не очень нравятся. И он это доказывал. Он придумывал, что хочет делать, искал музыку. И вот мы с ним делали спектакли, по меньшей мере, – сейчас вспоминаю, чтобы не ошибиться, – три, где специально для реализации его идеи композиторы писали музыку. Это была «Суламифь», это было «Укрощение строптивой» по Шекспиру, а до этого он делал «Оптимистическую трагедию» с Валерием Яковлевичем Левенталем, музыка Броннера. Он рассматривал своё искусство как возможность высказаться, и для этого использовал то, что умел и чему учился. И мне кажется, это было успешно. Во всяком случае, мне было интересно. И мне жалко, что эти спектакли сошли. Вот по памяти многие из них запросто могли бы идти сегодня, потому что, кстати, таких сейчас мало. Они рассказывали истории – хоть маленькие, хоть в одноактных балетах. «Суламифь»... Можно было понять, зачем человек это делает. А мне это было интересно, потому что для меня пространство было поводом, чтобы самому сделать какую-то оправу этой истории, и она тоже была в развитии.