Александр Юрлов. Друг и соперник

Вот, вы знаете, я и тогда понимал, и сейчас понимаю, мы были и друзья, и соперники одновременно. Друзья, потому что после войны он вернулся в Москву. То есть, он не вернулся, а приехал в Москву, поступил в музыкальное училище. В войну он был в Ленинграде. Он был старше нас, потому что он пережил блокаду. Он был ум государственный, если хотите. Он был бы замечательным министром культуры, замечательным. Музыкантские вкусы наши были абсолютно разные. Для него был идеалом большой хор, для меня - камерный. Он помогал мне? Помогал. Это он сказал мне, что в Ленинграде есть свободное место, и постарался сделать всё, чтобы я поехал туда. Приехав оттуда, министерство родное РСФСР посылало меня в Одессу. Я сказал: «Не поеду». «Почему?» Я говорю: «Я учился в России, и на Украине мне делать нечего». Тогда Свешников не взял меня в консерваторию, Юрлов сказал: «Приходи ко мне на кафедру». И я пришел к нему. Он потом попросил Демичева, чтобы я стал ректором Гнесинского ВУЗа. Это реальная помощь, это помощь друга. Так что, а вкусы разные. Мне не было близко то, что делает он. Потому что у него был вкус, довольно-таки плакатного масштаба. Я не тяготел к этому. Для меня, скорее всего, важна была миниатюра. Но зато уж так отделанная, чтобы это была конфетка. И я прекрасно отдавал себе отчёт, допустим, огромная картина во всю стену, в Париже «Франция на баррикадах», и Васильева картинка «Оттепель». На меня больше производило впечатление Васильев, вот с его маленькой картинкой «Оттепель», чем «Франция на баррикадах» Делакруа. Но это склонность каждого. Допустим, рисовальщик Фёдор Толстой, кто его знает? В Третьяковской галерее или в Русском музее, не помню сейчас точно. Посмотришь, понимаете, настолько всё выделано, ну, как живое. Как живое. Там стакан воды, или стакан чая с чайной ложечкой. Так ложечка преломляется в воде. Муха сидит на кончике ложечки. Выписано, это искусство. Вот поэтому мне так понравилась плащаница, где левая сторона такая же, как правая.