8-я Советская антарктическая экспедиция. Михаил Сомов и другие

Сомов был замдиректора Арктического института. Герой Советского Союза. Героя Советского Союза он получил за работу на дрейфующей станции Северный полюс-2. А я, значит, был направлен в 8-ю антарктическую экспедицию в должности гидрохимика в морской отряд. Морской отряд – это все попутные работы, работы до берегов Антарктиды, дальше обеспечение, гидрометобеспечение выгрузки на морской берег, на припай, на морской лёд уже в Антарктиде. Придя к району Новолазаревская, это 12-й меридиан восточной долготы, там была станция Новолазаревская. Сначала была Лазарев, потом Новолазаревская. Мы стали выгружать 8-ю смену 8-й антарктической экспедиции. Начальником зимовки на станции Новолазаревская был тогда Аверьянов, кандидат наук. Тоже известный полярник. И вот представляете: идёт выгрузка, мы по выгрузочным бригадам распределены. Досталась мне бригада выгрузки. Ночная смена с нуля часов. Уже весь груз выгрузили, а в то время обычно в Кейптауне покупали маленьких поросят, и на каждой зимовке оставляли двух–трёх поросят или одного поросёнка. И потом где-то с середины зимы, после военных лет, все изголодавшиеся были, поэтому проблема была такая – есть всё время люди хотели. И вот это был какой-то стимул. То есть она набирала вес, и когда уже набирала вес, в учёт это не бралось, и мы могли тогда себе волю дать мясным продуктом. И вот надо выгнать поросят. Под вертолётной площадкой был их домик устроен. Мы их выгоняем, стучим по домику, дверь открыта – они не выходят. Кто-то в шутку сказал: «Да они же по-русски не понимают, их надо по-английски». И кто-то сказал: «Go away!» – и поросята моментально выскочили. Вернее, один поросёнок. Я стал ловить. Мне кто-то говорит: «Да надо за задние лапы хватать, иначе ничего». И по дороге Сомов попался. Он ногу выставил. Она как тяпнет, тот аж взвыл – Сомов. Но поросёнка я всё-таки поймал, и мы его в сетку загрузили. И там, значит, артиллерийский тяжёлый тягач и сани. Артиллерийский тяжёлый тягач. Там был волок устроен. Весь коллектив зимовки, кроме того в экспедиции был секретарь парткома Арктического института Коновалова Вера Михайловна. Сомов не должен был зимовать, но он тоже сел в этот тягач. И американец сел на экскурсию на Новолазаревскую. И вот он сел, а мы стали там порядок наводить. А в твиндеке (это палуба ниже основной палубы) получилось так, что там весь этот твиндек был свободен, кроме вещей Курчатовского института. У них, поскольку громоздкое оборудование, они разобрали его на щиты, в стопку сложили и успокоились. И тут их послали туда вниз. И вдруг смотрят хозяева этих щитов, что один щит почему-то в центре этого трюма. Естественно, он берёт, хватает этот щит, делает шаг – и летит вниз. Что получилось? Оказывается, там была уключина потеряна, и матрос из команды увидел деревянный щит и решил закрыть эту дырку. И никого, как говорится, в известность не поставил, никаких объявлений, ничего. И вот, представляете, этот тягач идёт в сторону Новолазаревской, они уже где-то на полпути, а товарищ из Курчатовского института по фамилии Буханистый разбил себе верхнюю часть голени. А на судне ни одного хирурга нет. Только рентгенолог. А врач, главный врач, который должен был остаться, тоже поехал на Новолазаревскую. Сделали снимок – и там увидели картину. Срочно телеграмму отправили в поход. А там у них в походе радиостанция. Они связались. А что делать? Всё равно надо идти в смену. Обычно день-два передают, а тут буквально за два часа. Им дали два часа на смену личного состава, и они идут в обратный поход, зная, что здесь у нас ЧП на дизель-электроходе «Обь». Подходят они к берегу, а с ледяного причала – это береговой ледник, пресный береговой лёд, а между морским льдом крутой обрыв метра 2–3. Хорошо, у них там был бульдозер. И давай они работать – снег туда скидывать. В общем, скидывали, скидывали, потом каким-то образом удалось сделать пологий спуск. Ну, два-три дня, наверное, прошло. Ну, чтобы старую смену привезти, теперь вот этого секретаря парткома, Сомова Михаила Михайловича, американца – всех их нужно обратно на судно. Ну как? А судно стоит в 20 километрах от берега на морском льду в припае. И вот они когда вышли, ветер уже около 30 метров в секунду, видимости почти нет. Но с мостика дизель-электрохода «Обь» увидели точку, перемещающуюся. И договорились, что капитан и его помощники будут по локатору вести. То есть договорились так: каждые 15 минут водитель будет выходить из кабины и заходить в волок сзади этого же тягача, где стояла радиостанция. А там ему говорили: «Держи правее градусов на 15». По отношению к ветру могли ориентироваться. Когда они прошли полпути, а там стоял айсберг, вмёрзший в лёд, мы потеряли всякую видимость. И ещё вездеход ГАЗ-47 шёл сзади. Вездеход ГАЗ-47 они увидели, что возвращается обратно. А тягач мы потеряли. Потом, через какое-то время, он вышел из тени айсберга, и в локатор снова его увидели. Стали снова вести. Каждые 15 минут подправляли. Потом, уже когда у берега… Представляете, «Обь»-то стоит у берега открытого океана, а видимости никакой. И этот поезд вообще мог мимо проскочить. И вот у нас зажгли все прожектора на судне. Все, сколько было ракетниц, всем выдали ракетницы и несметное количество ракет. Мы стояли на судне и по команде периодически должны были стрелять в воздух. И в какой-то момент они увидели. Оказалось, они буквально метров 300 не дошли до обрыва, до окончания этого льда. Ветер достигал 50 метров в секунду. И они ползком, уже ничего брать, никакие вещи не могли. Они ползком на судно ползли. Именно ползли. Дралкин, который перед этим там зимовал, заставил свои вещи всё-таки взять. Больше ничьи вещи не могли взять. А там личные вещи, экспедиционные вещи, научные материалы. А Перненков, который зимовал, у него была написана кандидатская диссертация. Всё это он оставил. Мы в локатор с мостика видим этот вездеход. В 3 часа ночи страшный удар. Я в каюте оказался. Там был чех, кто-то ещё и американец. «Ты самый молодой, сходи на мостик». Судно наклонилось градусов под 40. Я кое-как добрался на мостик, спрашиваю: «Что случилось?» – «Мы сами, – говорят, – не можем ничего понять. Ничего не видно». Я обратно, всё доложил. В 7 часов утра я просыпаюсь – тишина. Выходим на палубу – солнышко светит и кругом море. Произошёл взлом, и тягач, и всё оборудование, все вещи – всё ушло на дно. Да, а когда они пришли, грузились на судно, в какой-то момент вдруг… А я в химлаборатории жил. И ко мне заходит американец: «Ещё 3–5 минут – и мы бы все буль-буль!» Он по-русски немножко отдельные слова знал. Самое интересное – предполагали, что он в ЦРУ работал, но, конечно, это не выдавалось. По-русски он объяснялся. Вот такие вещи. А уже кто был в волоке – наши, по разгильдяйству, все спальные места заняли. Кое-кто стоял. А у дверей стоял американец. И был готов в случае чего выскочить. Дверца была открыта постоянно. И как только они остановились – он выскочил и ползком.