Мои воспоминания о Вениамине Каверине

Я с ним познакомился уже, очевидно, когда был в старших классах. Мы с отцом ездили в Москву. Ну а потом, уже во взрослом состоянии, я бывал у Вениамина Александровича. У меня есть его книги с дарственными надписями, у меня есть его письма. Он был важной для меня фигурой. Ведь Вениамин Александрович был ещё и просто по-человечески очень обаятельным человеком. Мне было приятно и интересно с ним разговаривать. Это был такой вот образец русского писателя, который делает своё дело. Это было очень важно. Мы всё-таки были недостаточно близки. Я могу сказать, что он был моим старшим другом, но именно старшим, понимаете. Это не та дружба, что бывает с ровесниками. А что касается учительства – да, но не в чисто литературном плане, потому что я беллетристикой почти не занимался. Но вот как стиль поведения литератора – да, это было важно. Стремление к максимальной, насколько возможно, независимости от любой конъюнктуры. Каверин не писал конъюнктурных вещей. И вёл себя неконъюнктурно. Он старался максимально отстоять независимость. Абсолютной независимости добиться никогда невозможно, а уж в советское время тем более. Но максимум того, что можно было, – Вениамин Александрович отстоял. И это был урок. Я думаю, в значительной степени это благодаря среде, в которой он сформировался. Его старшим другом был Тынянов. Это было общество так называемых Серапионов, образовавшееся в первой половине 20-х годов, куда входили Зощенко, Николай Тихонов, сам Каверин. Им покровительствовал Шкловский, и, естественно, Тынянов тоже. Это была правильно воспринятая традиция русской литературы в её лучших образцах. Независимость от власти, отсутствие угодничества – это была одна из традиций русской литературы, и Каверин её прекрасно знал. Он ведь учился в институте, который был организован блестящими людьми – Тыняновым, Эйхенбаумом. Он, по-моему, был даже кандидатом филологических наук, а диссертация у него была о Сенковском, знаменитом журналисте. Так что да, его воспитала эта литературная среда, конечно.