Папа – заведующий труппой Большого театра

К сожалению, распалась потом эта вокальная группа, а папа уже перешёл в Большой театр, заведующий труппы был. И это время знаменуется, вспоминают всегда о нём как о золотом времени Большого театра, тогда, когда в театр пришли и Атлантов, и Синявская, и Образцова, и Маквала Касрашвили, Нестеренко – всё это могучее время было. Его вспоминают, и по сей день я очень рада тому, что уже наступил XXI век, а ещё встречаются люди, которые говорят: «А когда Анатолий Иванович был на этом месте, как он любил артиста, как он любил, как он помогал, как он, если критиковал, критиковал по-доброму». А сейчас, к сожалению, этого нет, потому что артист… Но это не только в Большом театре. Я даже замечаю по статьям, которые бывают. Вот обсуждение спектакля какого-то: пишут о том, кто дирижёр… Нет, вру, сначала режиссёр, сценограф, какая идея, а потом что-то там, и в конце упомянут артистов. Такого, чтобы сказать: «И человек пришёл на спектакль на такого-то артиста», – к сожалению, нет. Это очень обидно. Для меня это всегда был храм, потому что попасть на спектакли Большого театра, прийти… Во-первых, это была не то чтобы царственность, но даже то, как одевались люди, как приходили – как на праздник. Был служебный буфет, был буфет в зале, в антрактах ходили, обменивались впечатлениями. Это, к сожалению, уходило постепенно, особенно после ремонта Большого театра – он ведь очень изменился, и акустически изменился, и изменились все. Я, например, смотрю: когда папин кабинет был, он находился там, где бенуар, и такой кабинет симпатичный был всегда, небольшой, а сейчас там буфет. И я всегда, когда вхожу, думаю: «Господи, вот тут папа создавал. Здесь было». И у меня было совершенно замечательное воспоминание ещё о нём, об этом местечке, потому что это уже было в пору, когда второй заезд был папой, приход в театр. Мы пришли с сыном, и у меня было очень большое личное огорчение. Я папе это всё поведала, а папа умел слушать. Это ведь сейчас тоже очень редкое качество, когда люди умеют выслушать. Я ему на своём темпераменте рассказала: «Вот у меня то-то, то-то, то-то. Вот, представляешь, то». И он мне говорит: «Да, ну, да, да». Потом говорит: «Посиди минуточку, ладно?». А сын в это время сидел в ложе и слушал «Тоску». Смотрю – он появляется с двумя бокалами шампанского и говорит мне: «Ты знаешь, что?» А ситуация была о рождении ребёнка у мужа, с которым мы расстались. И он мне говорит: «Человек пришёл. Давай за это выпьем». Он меня так освободил! Я так поняла: какая ерунда, что я тут несла? Он правильно сказал – родился человек, пришёл в нашу жизнь человек. Забудь. Он умел так поставить всё на свои места. Это о кабинете. Папа потом ещё преподавал, кроме Гнесинского института, он ездил, был в Египте долгое время, в Братиславе. И, вернувшись в 1980 году, первое, что было – его позвали опять в Большой театр на второй срок. Он там побыл пять лет и по состоянию здоровья уже ушёл. Есть книга «Юность, надежда, свершение» – папа написал тогда. Это о той плеяде певцов, о которых я говорила. И когда ему из той же редакции «Молодая гвардия», по-моему, позвонили и сказали: «Напишите сейчас об этих», он сказал: «Не буду». Это, конечно, могло бы остаться в вечности, но он сказал: «Нет». Всё-таки то время неповторимо. Вот так. Так что вот так было.