Компромиссы и бескомпромиссность Юрия Завадского

Наряду с такими спектаклями, как «Маскарад» и «Петербуржские сновидения», он… Был такой случай: он вдруг оборачивается к Ирине Сергеевне, которая рядом, и говорит: «Ирина, мы должны поставить Сафронова». Ирина Сергеевна, которая должна была это ставить, очевидно, удивилась и спрашивает: «Юрий Александрович, зачем?» А он спокойно отвечает: «Ты не понимаешь. Так надо». Понимаете, вот это время, в которое жил этот принц, было потрачено не на собственную карьеру, а на то, чтобы сохранить театр. То уехать в Ростов, то вот «давайте поставим Сафронова». Компромиссы – да, но его упрекать в этом нельзя. Иногда говорят, что это поколение – Юрий Александрович, Рубен Николаевич Симонов – приспосабливалось. Конечно, им приходилось отдавать дань, делать то, что не свойственно их природе, но они брали на себя эти задачи. Интересная история: когда сняли Анатолия Васильевича Эфроса из Ленинского театра, Юрий Александрович возглавил поход заступиться за коллегу. Другие режиссёры, например, Гришин, тоже пытались вмешаться. На что он услышал: «А Юрий Александрович, может, вам уже на пенсию идти?» Представьте, каково было слышать это человеку его масштаба, правофланговой советской интеллигенции, на каком-то юбилее. Я это запомнил. На этом же юбилее он говорил перед началом: «Знаете, я боюсь, что меня заставят одеть все ордена, и я буду бряцать, как корова. Это ужас». И был в орденах. Вот такая судьба. Он был обласкан властью: все Герои соцтруда, все награды. И очень смешно, когда его снова и снова выдвигали на Ленинскую премию и не давали. Он говорил: «Слушайте, не выдвигайте меня больше, зачем?» Но при этом радовался, когда Маршак получил премию, и говорил: «Не Маршаку нужна премия, а премии нужен Маршак». Такие оценки, такие взгляды – это, мне кажется, особые вещи. Вы знаете, вот Микеланджело. У него были стихи по заказу Медичей, перевод Тютчева: «Утро, день, вечер, ночь». И он писал: «Отрадней спать, отрадней камнем быть. О, в этот век безумный и постыдный: не жить, не чувствовать – удел завидный. Прошу молчи, не смей меня будить». Вы понимаете, вот Микеланджело, который также находится в раздвоении между заказом и собственным творчеством, творит невероятные, гениальные вещи, понимая, для кого он это делает. То поколение, и, возможно, следующее, отличалось сочетанием прагматичности и готовности на поступки ради искусства. Юрий Александрович оставался грандиозной личностью с внутренней свободой. И что он нам передал, мне кажется, прежде всего – это уровень интеллектуальный, понимание искусства и жизни в целом. Он себя не предавал, просто вынужден был приспосабливаться к разного рода обстоятельствам.