Аркадий Бенедиктович Мигдал. Отношения между учителем и учениками

Старшее поколение его называло АБ, Курчатов – Миг. Я когда пришёл, ну, трудно было вот в этом постоянном споре и темпераменте Мигдала что-то вставить, да ещё и говоря: «Аркадий Бенедиктович», ну, было невозможно. Поэтому вот уже более младшее поколение перешло на «Аркадьич». Аркадьич, вот мы его звали Аркадьич, Аркадьич, Аркадьич. Как-то он, уже позже, позже предложил мне перейти на ты. Ну, я сказал, что я это не смогу сделать. Он это понял. Ну, потому что это был прежде всего, хотя он всех называл своих учеников друзьями, но прежде всего это был учитель. и он тоже ко всем своим ученикам обращался на вы. Ну, сын, сын был на ты, по-моему, ещё Саша, Саша Поляков, поскольку они с его сыном знали друг друга со школы. Это тоже интересная история. Они вдвоём и ещё один их знакомый мальчик пришли на Олимпиаду. И в физтехе было сказано, что победитель этой Олимпиады без экзаменов поступает в институт. И они эту Олимпиаду прошли, получили первые места, а институт отказался их брать, потому что они ещё в 9-м классе были. Ну, вот он тогда пошёл к руководству. И ему руководство сказало, что: «Ну, вашего сына мы возьмём». На что он сказал, что он не хотел бы, чтобы его сын начинал с нечестного поступка свою жизнь. В общем, их взяли всех троих в итоге. А мы, в 1982-м году Мигдал меня, у меня появилась возможность поехать на стажировку, и Мигдал договорился с сыном Бора, тоже нобелевский лауреат Оге Бор. Ну, вот меня туда взяли, и я 10 месяцев провёл в институте Нильса Бора. И Мигдал сказал, что: «Давайте этим воспользуемся и напишем книжку». И вот когда я приехал на Новый год на несколько дней, он пришёл ко мне домой вместе с Саперштейном и Дюгаевым, и вот мы обсуждали эту книжку. Но потом как-то Дюгаев охладел к этой работе. Мы увидели, что, в общем, ещё бы надо поработать. То есть, вот я там увидел, что ещё есть две области, в которых мы, можно было бы ещё больше доразобраться. А Саперштейн занимался своей диссертацией докторской, в общем, это затянулось, и затянулось довольно долго. И уже где-то там к концу 80-х годов мы привлекли Троицкого, чтобы дать какой-то толчок этой книжке, и её написали. Мы приехали в Черноголовку (там у Мигдала была квартира государственная, ну, от института) и жили там, ну, около двух недель. Он готовил, мы мыли посуду, и вот в этом режиме с утра до вечера, ночью гуляли, в два часа ночи где-то он просыпался, и мы ходили гулять. Потом он немножечко отдыхал днём, мы, а мы занимались, вот, вот мы дописали эту книжку. И большой обзор вышел в «PhysReports» и книжка уже вышла после его смерти. Всегда хотя бы на 15 минут нужно было поспать. Он ложился спать, я продолжал, ну, или кто-то другой, заниматься в это время. Со словами, с предложением из задачи, которую мы решаем, он ложился, на середине фразы – фраза заканчивалась, продолжался храп. Храп в течение нескольких минут, который прекращался, и с этого же места продолжалась эта фраза. Ну, так если считать, что, бывало, ну, в 10 часов уж точно мы ещё сидели у него. А бывало, что к 8-ми, к 9-ти утра приходили. Но при этом он говорил, что он ещё и думал в это время, что во сне он продолжал думать. Но это естественно, я бы сказал, что для каждого научного сотрудника (он никогда не говорил про себя, что: «Я учёный»), научного сотрудника это, это довольно естественно. Ну, вот так работать с учениками никто не работал. Вот сам работает, а ты присутствуешь и, ну, помогаешь. Ну, я не могу сказать, что я вот 20 лет, я прямо каждый день. Были куски работы, когда это было там, ну, в течение месяца, скажем, ежедневно. Потом были куски перерывов. Это было не распространено. Потом это далеко не всем нравилось. В общем, это довольно нудное дело было. Когда ты, твои собственные задачи, они стоят. Вот, ну, скажем, моя кандидатская диссертация, я делал её сам. Ну, Мигдал говорил: «Ну, вот интересно вот это. Вот интересно вот это. Вот интересно вот это». Ну, что дальше, а что, там, а вот, а вот конкретный вопрос его не интересовал. Когда-то даже он мне один раз, уже позже, когда я так пристал к нему, существенно, с вопросом, он так умоляюще посмотрел на меня и сказал: «Дима, ну, у меня так мало времени осталось». Потом ещё раз посмотрел и сказал, что: «Ну, и у вас его не так много». А это мне было лет 30.