Работы по дифтерии и столбняку. Профессор Павел Феликсович Здродовский

Мне предложили работы по дифтерии. Дело в том, что против дифтерии перед самой войной в Советском Союзе была уже наработана вакцина. Во всём цивилизованном мире вакцина уже была, и дифтерия была подавлена в Западной Европе и в Америке. У нас она ещё была. Одновременно готовили вакцину против столбняка. Занимался этим профессор, впоследствии академик Здродовский, знаменитый учёный. Он успел внедрить прививки от столбняка Красной армии, что спасло нашу армию от столбняка во время войны. Но внедрить дифтерийную прививку детям он не успел, потому что в 39 году его объявили врагом народа, отправили в лагеря, и он где-то работал даже на лесозаготовках. Такой видный крупный учёный с мировым именем. Потом его взяли в какую-то шарашку в условиях лагеря. И они работали потом уже над сыпнотифозной вакциной, как арестованный, конечно. Вот. Но дифтерийную внедрить в Советском Союзе как поголовную он не успел. И в 50-е годы наши учёные с ужасом заметили, что у нас неприлично высокая заболеваемость от дифтерии и смертность, хотя во всём цивилизованном мире её просто нет. Поэтому правительство под влиянием этих учёных издало приказ о ликвидации дифтерии в стране. И я попала как раз в лабораторию Мечниковского института, которая была ответственна за организацию в Советском Союзе борьбы с дифтерией. Я занялась диагностикой. Диагноз дифтерии длился в Советском Союзе до неприличия долго – 5–7 дней. Больной успевал уже умереть и всё, что угодно, пока ответ анализа не придёт. Значит, благодаря тому что я ознакомилась с литературой иностранной… А надо сказать, что во времена Сталина, кстати, нам запрещали пользоваться иностранной литературой. По разрешению НКВД только я ходила, ну, это когда я диссертацию ещё писала, это ещё до дифтерии было, я ходила в библиотеку, в зал иностранной литературы. У дверей стоял солдат с ружьём. Да, и у меня было специальное разрешение. И в диссертации я могла привести только 25 иностранных источников, не больше. Когда началась борьба с дифтерией, это были уже 60-е годы. К счастью, всё это мракобесие кончилось. Я занялась очень серьёзно дифтерией. Мне удалось, чтобы диагноз дифтерия в Советском Союзе… Добиться того, чтобы в инструкциях мы… Я была член, один из соавторов инструкции, ещё очень молодая, ну, в общем, я считаю это своей заслугой, что мне удалось добиться, сделать обязательным наш диагноз в течение от двух до четырёх суток – на лабораторный диагноз, да. Сейчас это уже никто не помнит, не знает, но у меня всё это было опубликовано, и я, так сказать, от этого не откажусь. И написала докторскую диссертацию по дифтерийному бактерионосительству. Но в Мечниковском институте мне стало работать неинтересно, потому что мы в основном занимались пропагандой новых методов, разъезжали по Советскому Союзу, обучали врачей, ну, тоже, опять же, не рядовых врачей, а врачей, которые были начальниками над другими врачами, чтобы их как-то обучить этим новым методам. А в Институте Гамалеи, в котором я работаю до сих пор, он принадлежал Академии медицинских наук, образовывалась новая лаборатория, где брали дифтерию как одну из инфекций – её и так ликвидируют, этим занята научно-практическая сеть, а с точки зрения научной решили ею заняться, и меня стали приглашать туда. И я с большим трудом, но всё-таки перешла в Институт Гамалеи, потому что там не практическая, а сугубо научная работа. А в Институте Мечникова я топталась уже на одном месте. А там была сугубо научная работа. И я сделала там докторскую диссертацию о дифтерийном носительстве. Это когда здоровые люди содержат в своей носоглотке дифтерийные микробы. Сами не болеют, но других заражают. Я сделала об этом докторскую диссертацию. И в это время, в общем, и дифтерия кончилась. Защитила я в январе 72-го года. Ну, короче говоря, к 70-му году я уже её закончила.