Беседы с Василием Сталиным

Ну, начал я со Светланы. Ну, когда я ей задал вопрос: «Как, Светлана Иосифовна, вы относитесь к тому, если Василия освободят из тюрьмы?» Она говорит: «Ну, если вы со мной советуетесь, по этому вопросу хотите знать моё мнение, то я б его не освобождала». Вот так сказала Светлана. Потом я встретился с Василием. Я поехал в Бутырку. Первый раз в жизни, первый и последний раз, после этого я ни разу ни в одной тюрьме нигде не был. У него была камера. Камера побольше этой комнаты. Стоял станок, и он какие-то звёзды там вырезал, пилил, звёздочки. Но мы с ним знакомы были. Знакомы были ещё, когда я в комсомоле работал по спорту. На хоккее встречались. Ну, он хулиганил. Алкоголик. Посмотрел, он меня узнал. Узнал, сразу бросился на колени: «Я вас прошу, я умоляю, освободите меня. Ничего больше я не допущу. Освободите». Ну, поговорили ещё кратко. Доложил я Хрущёву. Хрущёв говорит: «Ну, как ваше мнение?» Я: «Знаете, Никита Сергеич, я бы его освободил бы». – «Ну, хорошо. Я посоветуюсь с членами Президиума и решим». Потом буквально через сутки, по-моему, позвонил он и сказал: «Я советовался, все за то, чтоб его освободить. Поручите, чтоб мне его доставили в Кремль, в кабинет ко мне, и сами приходите». Ну, я пришёл заранее, посидел в приёмной. Привезли этого Василия. Такая же сцена в кабинете. Встал Хрущёв, вышел из-за стола. Значит, тот опять бросился ему в ноги: «Дорогой Никита Сергеич, освободите. Клянусь, больше ничего не будет». Хрущёв, значит, у Хрущёва потекли слёзы. Он подошёл к нему, поднял его, обнял его: «Вася, Васенька, ведь я же тебя знаю с пелёнок. Я же тебя качал, ещё в пелёнках ты был». Ну, в общем, говорили, говорили, вспоминали там. Потом он говорит: «Ну, вот мы тебя освобождаем. Вот сейчас дело в суд, суд рассмотрит, и мы надеемся, что суд примет решение освободить. Но верим твоему слову». Ну, я сейчас по времени не помню, может быть, неделя прошла. Было, состоялось решение суда освободить его. Это уже ЦК внёс, и суд рассмотрел, освободили. Освободили его. Приехал он на квартиру. Он у меня спросил: «Могу ли я носить форму?» Я ему сказал: «Ни в коем случае. Никакой формы». Через сутки у него появились грузины, приятели. Одел он форму, напился пьяный, сел в дрезину и на Арбате убил человека. Ездил, машина была «Хорьх», это я запомнил, немецкая, мощная. Гнал и убил человека. Мне об этом доложили тут же, я доложил Хрущёву. Хрущёв говорит: «Ну, что будем делать?» Я предложил ему, он согласился, я говорю: «Давайте его положим сейчас в больницу. Подлечат его». А выглядел, когда его в тюрьме увидел, вы знаете, вот такой вот. Худой, рыжий, бритый, ну, просто кожа и кости. Не потому, что его плохо кормили, а, видимо, переживания эти всякие. Ну, в больнице он полежал, познакомился там с сестрой, медсестра. У неё был ребёнок. Фамилию я сейчас не помню её. Но что-то на «М», типа Матур, что-то в этом роде. Он на ней женился. Это уже не первая, это, по-моему, уже четвёртая была жена. И тогда решили отправить его в город, где нет доступа иностранцам. «Подберите город». Ну, мы посоветовались у себя, я посоветовался с товарищами, предложили Казань. Отправили его в Казань вместе уже с женой и с ребёнком. Дали ему там квартиру. По приезде туда он начал пить. Пил примерно полгода беспробудно и там скончался. Там его и захоронили. Хрущёв был одним из самых близких в последние годы к Сталину, который доверял ему. Вот даже таких, как Молотов, Микоян, он последнее время не приглашал на обеды на ближнюю дачу. Но Хрущёв с Булганиным бывали. Я думаю, этот мотив. И потом, всё-таки надо сказать, что у Хрущёва много было, знаете, такого человеческого. Не мог Хрущёв сразу порвать. И не случайно решение 30 июня 1956 года, где даётся высокая оценка Сталину наряду с преступлениями и ошибкой, этим объясняется.